Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 13)

Я не поборник сплетен и досужих домыслов, верю только своим глазам и своему сердцу. Всё, что я знаю о вас, – плод моих собственных наблюдений и исповедей вашей матушки. И вот что я хочу сказать вам, сын мой: окиньте внутренним взором свою жизнь, и вы поймете, что не всегда ваш путь был прямым и ровным. Случались в нем и отхождения, и ошибки, и неправильный выбор. Но всё это – тот жизненный багаж, который должен вывести вас на правильную, верную дорогу.

Только когда священник упомянул матушку, Моразини понял, что знает этого старика. Это тот самый падре Антонио, про которого иногда рассказывала графиня Моразини. Мать всякий раз восхищалась мудростью и прозорливостью этого человека. Именно этот священник много лет назад в этой же самой церкви проводил мессы, на которых томился от скуки маленький Альфредо. Вспомнив свои детские ощущения, мужчина улыбнулся.

– Знаете, падре, а ведь я храню ту монету, которую вы вложили в руки скучающего на мессе мальчишки. Как же, как же, помню! Серебряная пиастра с изображением папы Климента X[91]. Я тогда всю оставшуюся литургию рассматривал сценку с паломниками в портике базилики Святого Петра на оборотной стороне этой монеты. А дома попросил отца рассказать мне о том, кто изображен на ее лицевой стороне.

Так я и узнал об Эмилио Бонавентура Альтьери, человеке, прошедшем путь от апостольского нунция[92] в Неаполе до Папского престола, служителе церкви высочайших моральных принципов и бесспорных достоинств, выдающемся дипломате, которого в возрасте почти восьмидесяти лет, как старейшего и достойнейшего, избрали практически единогласно Папой Римским.

Признаюсь честно, Папа Климент X, который в столь почтенном возрасте не покладая рук трудился над тем, чтобы сохранить мир в Европе, который умел находить компромиссы и улаживать скандалы, который смог на время примирить Францию и Испанию, добился победы Контрреформации в Королевстве Польском, стал для меня ориентиром в выборе моей стези. Я ведь стал дипломатом, во многом руководствуясь именно его примером.

Старик-священник улыбнулся.

– Не думал я, что простая монета, вложенная в детскую ладошку, может иметь такие последствия.

Он накрыл руку Альфредо, лежащую на спинке впереди стоящей скамьи, прохладной старческой ладонью.

– Сын мой, так почему бы вам не вернуться на ту стезю, которая вам была так дорога, которая поддерживала вас и вдохновляла, которая являлась смыслом и целью вашей жизни?

Альфредо высвободил свою ладонь и накрыл ею кисть старика.

– Знаете, падре, французы говорят, что один друг лучше ста священников. А я скажу иначе. Иногда один священник заменит сотню друзей.

Вернувшись на виллу, граф завел коня на конюшню, сам расседлал его и тщательно вытер. Отдав распоряжение конюху, чтобы жеребцу налили свежей воды и задали корма, он направился к дому по дорожке, обрамленной затейливым орнаментом из подстриженных кустов мирта.

Вдруг его взгляд выхватил две фигуры в парковой ротонде, вокруг которой были высажены кусты отцветающих уже розовых камелий, устлавших облетевшими лепестками всю землю вокруг.

Одна фигура, та, что находилась вполоборота лицом к нему, принадлежала его младшему брату. Вторая, женская, стоящая спиной, очевидно, была его невестой.

Подойдя ближе, Альфредо услышал обрывок их разговора:

– И всё же, ваша милость, – говорил негромкий приятный голос, принадлежавший девушке, – меня мучают сомнения и неуверенность в правильности того, что мы делаем. Верно ли я поступила, дав согласие стать вашей женой?

– Анджелина, дорогая, мне понятны ваши страхи, – с горячностью в интонации возражал ей Витторе. – Всегда уверены в себе лишь глупцы и шарлатаны. Вы определенно не из их числа. Я искренне прошу вас довериться мне. Я уже говорил вам: моей любви хватит на нас обоих.

Альфредо, решив выдать себя и показать, что стал невольным свидетелем этого разговора, громко откашлялся.

Витторе сразу же вышел на первый план, непроизвольно загородив собой девушку.

– Альфредо, брат, как хорошо, что ты вернулся. Я уж было подумал, что ты не застанешь нашу гостью. Позволь представить тебе мою избранницу, синьорину Анджелину Беату Форческо.

Молодой человек отошел в сторону, давая возможность своей гостье выйти вперед, и, когда она это сделала, у Альфредо буквально замерло сердце. Ему даже показалось, что на мгновение он забыл, как дышать.

Перед ним стояла та самая девушка, которую он встретил во время грозы на краю высокого обрыва! Да-да, та самая удивительная, необыкновенная девушка! Стояла перед ним и смотрела на него широко распахнутыми, потрясающе синими глазами, в которых было то ли удивление, то ли узнавание, то ли испуг.

Глава 5

Арабелла в это утро проснулась рано, впрочем, как и во все последние дни. Ее сон с того дня, как она ответила согласием на предложение руки и сердца Витторе Жиральдо Моразини, стал крайне беспокойным. Тревожные мысли одолевали ее с настойчивостью докучливых мух в знойный день. Она сомневалась в правильности своего решения. Прокручивала в голове множество вариантов его последствий. Страшилась катастрофы, которая может разразиться со дня на день. И никакие увещевания ее приемной матери не могли принести ей облегчения.

Синьора Форческо не уставала повторять ей, что незамужняя женщина – изгой, который сторонится роли, возложенной на нее Создателем. По ее словам, участь старой девы совершенно незавидна. Лучше быть замужем за таким приятным синьором, как виконт Моразини, чем постоянно выслушивать вопросы окружающих о том, почему она в ее лета до сих пор не замужем. Именно эти наставления и сыграли решающую роль в том, что Белла приняла предложение Витторе Жиральдо. Но было ли ее собственное сердце в ладу с этим решением?

Определенно ответить на этот вопрос Арабелла не могла. Виконт Моразини ей нравился. Он был во всех смыслах самым достойным соискателем ее руки. Белла не могла найти ни одного «против» его кандидатуры.

И всё же было одно большое НО, которое не давало ей покоя. Ее сердце в этом вопросе было абсолютно безмолвно. В отношении Арабеллы к потенциальному жениху было больше дружеского участия, нежели сердечного расположения. Достаточно ли будет этого для семейной жизни? Ведь у нее в свое время перед глазами был совершенно иной пример. Она помнила влюбленные взгляды матери и отца. Ей о таких отношениях в данных обстоятельствах оставалось только мечтать.

Единственное, в чем Арабелла была уверена наверняка, – тот факт, что с помощью этого замужества она сможет разрешить целый клубок проблем, одной из которых было ее мнимое беспамятство. Выйдя за виконта Моразини, она окажется под его защитой и сможет признаться ему, что память к ней постепенно вернулась. То, что это уже произошло, было ее тайной. Тайной, хранить которую было всё сложнее и сложнее.

Маленькие тайны есть у каждого. Они часть нас самих. От них не убежать. Можно лишь делать вид, что их не существует. Но бывают случаи, когда вынужденная тайна тяготит сердце. Тогда человеку до отчаяния хочется кому-нибудь доверить ее, исповедаться, тем самым облегчить свою душу.

Арабелле очень хотелось поступить именно так. Жить во лжи для нее было невыносимо. Отец с детства приучал ее при всех обстоятельствах говорить правду. Он часто повторял: «У лжи короткие ноги[93]. Правда всегда выходит наружу. Это одно из основных правил всех времен».

И хотя Белла по большому счету никому не лгала, а лишь умалчивала о том, что к ней вернулась память, но ложь умолчания есть та же самая ложь. Она капля по капле накапливается и вырастает в самую что ни на есть бесстыдную, беззастенчивую неправду. Такая ложь подобна крохотному одеяльцу: подтянешь его на себя – откроются ноги, прикроешь их – оголятся руки.

Особенно стыдно утаивать правду было от приемных родителей, синьоров Форческо. Они с такой теплотой, с такой искренней заботой отнеслись к ней, а она вынуждена скрывать и недоговаривать, чтобы сохранить свое инкогнито. И именно это угнетало ее больше всего.

Белла от природы была честна и открыта. Ей сложно не проговориться, оставаться всё время настороже, говорить с оглядкой, общаться с оговорками, когда нужно, промолчать, не высказать того, чего не следует.

Эти сложности наслаивались на прочие проблемы, которые и без того удавкой сдавливали ей горло. Они только здесь, на берегах Амальфитанского побережья, под этим ласковым солнцем, среди этой неземной красоты, стали понемногу отпускать ее. Не так волновать, не так тревожить. И всё же нет-нет да и тут нахлынут эти страхи. Колкими мурашками пробегутся по спине. Горячей волной окатят с ног до головы. Прервут мерное дыхание. Сожмут своей когтистой рукой ее сердце.

Матушка обычно перед тем, как благословить ее на ночь, любила повторять: «Придет новый день – придут новые мысли». Но теперь ей хотелось к этой присказке добавить: «И новые тревоги и переживания придут тоже».

Они приходили изо дня в день, из ночи в ночь, принося с собой пугающие сновидения, от которых становилось еще тяжелее, еще невыносимее.

Сегодня, например, Белла проснулась от того, что ей причудилось, будто она вновь барахтается в морской пучине. Намокшее платье кулем тащит ее на дно. Она захлебывается в набегающих волнах. Из последних сил цепляется за спасительную лодку. Рука коченеет и уже почти готова разжаться.