Ана Мелия – Наливай и читай. Сборник душевных историй и напитков (страница 3)

Кристина втайне от всех уже сто раз проиграла в голове сцену встречи с Ромой, в которой он хватает ее в охапку и хохочет: «Неужели поверила? Нет, ты что, серьезно во все это поверила?» Но прямо перед выездом был еще один звонок, на этот раз от близкой подруги, которая дрожавшим от волнения голосом рассказала, что Рома позвонил ей и попросил быть на всех встречах во избежание проблем. Какие проблемы могут быть между ними, Кристина так и не поняла, но это условие никак не вписывалось в придуманный сюжет, и от этого ей было особенно страшно. Поэтому, когда она зашла в квартиру и увидела там подругу, тут же бессильно опустилась на тумбочку у двери.

Подруга заплакала, запричитала:

– Как же так, у вас же дети!

Но Кристина за последние несколько дней выплакала столько слез, что, казалось, высохла. Лицо ее, всегда такое светлое и жизнерадостное, застыло картонной маской, на которой живыми были только глаза, да и те были наполнены такой болью, что потемнели и выглядели чужими.

– Говорят, у нее трое детей, и все от разных мужиков, – шептала подруга, словно боялась, что Роман стоит за дверью и все слушает. – И что старше его лет на десять, не меньше. И что приворожила, ее видели в начале лета ночью одну на дороге, точно приворот делала.

Кристина слушала молча, но каждое слово вбивалось засечкой в бешено колотящееся сердце.

– И когда он мне звонил, я его голос совсем не узнала, такой чужой, ну вот точно приворожила мужика! – подруга пыталась ее приобнять, отогреть, что ли, но чужие прикосновения вызывали лишь тупое, озлобленное раздражение.

Только успели пройтись по квартире и отметить, что вещей Ромы действительно нет, как входная дверь открылась.

Это был он. Но не такой, каким она его хорошо знала и помнила, а словно и правда другой человек. В глаза не смотрел, говорил в пол, слова звучали жестко и цепко, будто и не говорил вовсе, а хлестал ее плетями. Кристина беспомощно посмотрела на подругу, мол, может, ты нас оставишь, а я все-таки попробую, но Роман, казалось, не только взгляд ее перехватил, но и мысли.

– Давай без этого, ладно? Я уже давно тебя не люблю, терпел ради детей, но надоело все. Ты вообще себя в зеркало видела, на кого ты стала похожа? И вечное твое нытье надоело, и то, что на кухне целыми днями крутишься, тоже надоело. Живи дальше как хочешь, главное, мне не мешай, ладно? С детьми помогать буду, алименты платить, но большего не жди, ясно?

Подруга испуганно смотрела на Кристину, но она молчала, хотя в этом молчании было больше сумбура и боли, чем в истерике. Ситуация и впрямь была нелепая: что можно сказать человеку, который был единственным смыслом ее вселенной, и даже сейчас, зная наперед всю безнадежность своего положения, она готова была броситься ему в ноги и умолять не уходить?

Не бросилась. Не кричала, срывая голос и задыхаясь от слез. Молчала, будто душа ее была не в этой квартире, где даже летние месяцы спустя все еще пахло чем-то ароматным, будто только что запеченным в духовке. Еле слышно подтвердила, что на продажу квартиры готова, и даже не посмотрела вслед, когда он уходил.

Пока утрясали дела, рядом были подруги, утешали, подбадривали, вечерами пили и допоздна разговаривали.

Одну старались не оставлять, но как-то во время короткой встречи Рома бросил будто невзначай:

– Думаешь, они хорошие подруги тебе? Да они все в твоей же постели и побывали, пока ты по отпускам каталась.

Кристина ему не поверила, ей показалось, что это все для ее же блага, мол, чтобы скорее забыла и не питала иллюзий. Такое вот странное благородство. Но в один из вечеров не выдержала и спросила подругу, было ли такое. И по ее растерянному виду и бессвязному, невнятному ответу, вдруг поняла, что бывший муж говорил правду.

– Пошла вон, – отрезала Кристина, и больше ни одной подруге дверь не открыла.

Лишь та, что была на их встрече, разузнав, в чем дело, пришла и стояла под дверью до тех пор, пока уставшая от непрерывных звонков Кристина не пустила ее в квартиру.

– Не знаю, что он тебе наговорил, но я лично могу поклясться тебе детьми, что тебя не предавала и с ним не была, – строго, твердо сказала подруга и осталась до самой ночи – и так вплоть до ее отъезда. Но, провожая подругу каждый раз, больше всего на свете желая уснуть, Кристина глаз сомкнуть все равно не могла.

Поэтому включала радио. В спящем маленьком городе, занесенном снегами, казалось, не спали только она и этот голос из динамиков, что читал письма и передавал приветы. Она чувствовала его физически, каждый вздох, выдох, смех, запинания – будто рядом сидел близкий друг и разговаривал с ней. И только благодаря ему она научилась пережидать эти ночи: голос отчитывал время, ставил песни, и незаметно самая тяжелая пора одиночества сменялась днем, полным хлопот, где уже не было времени уходить в себя.

Квартиру продали, вещи тоже, больше в этом городе не осталось ничего, что держало бы Кристину. Кроме бывшего мужа, но за недели изматывающих неприятных дел он действительно стал для нее чужим. Любила она своего прежнего Рому, а этот новый был настолько непредсказуем и жесток, что пришлось их в своей голове разделить. По своему Роме она все еще скучала и плакала, а вот от нового хотела поскорее уехать, чтобы больше не вглядываться при встрече – осталось ли в нем хоть немного от ее мужа или нет.

Домой ехала на том же поезде, под те же крики уже успевших прилично набраться пассажиров, глядела в окно, покрытое мутным слоем льда, и думала, что больше никогда в эти края не вернется. Ошибалась.

Жить стали с ее родителями, к счастью, трехкомнатная квартира позволяла. Дети пошли в сад, Кристина устроилась в магазин украшений, продавала она легко, клиенты к ней тянулись, и начальство, благодаря этому, закрывало глаза на постоянные больничные и отгулы. Детки болели по очереди: то ли смена климата сказалась, то ли тоже переживали, по-своему, по-детски.

Есть Кристина не могла и не хотела, поэтому на ней разом растаяли лишние килограммы. Она вернулась в свою прежнюю форму и снова выглядела как двадцатилетняя девушка, с той лишь разницей, что неуловимая грусть вплелась в ее волосы, застыла на ресницах, впечаталась в морщинки у глаз. Мужчины тут же стали звать симпатичную продавщицу на кофе, она даже с кем-то ходила, но ощущение, что способность кого-то полюбить была утрачена безвозвратно, через полгода превратилось в уверенность.

Внешне она давно пришла в себя. Ходила на концерты, свидания, выкраивала из крошечной зарплаты деньги на наряды, обожала своих девочек и возилась с ними каждую свободную минуту. Прошел год, потом другой, жизнь взяла свое: кто-то из поклонников оказался слишком упертым, и крепость пала. Она научилась отключаться, глушить боль воспоминаний новыми эмоциями – да, не такими, как прежде, но разве она вообще хочет как прежде? Разве готова она еще раз пережить эту сумасшедшую любовь и то, что после нее остается, – ожог всего тела и души? Кристина сама не знала ответа, но это было и неважно – ни один из мужчин не вызывал в ней подобных чувств.

Прошло еще пару лет, на тот момент у нее был постоянный мужчина, который помогал с деньгами и детьми, и, убеждала она себя, это был лучший вариант из возможных. Они вместе отмечали праздники, ездили в гости – почти семья, почти муж и жена, только в этом «почти» она прятала то, в чем даже самой себе боялась признаться.

Она любила Рому. Боль утихла – при правильном подборе обезболивающих с ней можно было ужиться, но любовь – она не лечится. Память замахнулась на автономию и без какого-либо согласия подкидывала картинки из прошлой жизни. Кристина уворачивалась изо всех сил, но ночами, когда все спали, прокрадывалась на кухню, заваривала чай и тихо включала радио. Голос из динамиков все так же читал чужие сообщения, но она их не слушала. Она снова оказывалась там, в их квартире, в теплой постели, откуда выбираться было настоящим мучением, она слышала его голос и смотрела в его голубые глаза. И все, что было у нее сейчас, переставало существовать. Махни ей, мол, бросай все, беги сюда, она тут же бросилась бы, не думая…

Встречать Новый год решили у родственников. Собрались большой семьей, Кристина пригласила своего мужчину, подросшие дети скакали вокруг елки в ожидании подарков, а кто-то из многочисленной родни в шутку сказал:

– Теперь загадываем желания!

Все расселись за столом и стали писать на маленьких клочках бумаги самое сокровенное, и только двоюродный брат бегал с камерой и снимал «для истории». Все написали, сожгли, бросили в кислое шампанское, одним махом выпили. Кристина обожгла пальцы и поперхнулась первым же глотком, но допила до дна.

Потом были танцы, песни за столом, под утро все расползлись по комнатам, чтобы ближе к обеду снова стянуться к праздничному столу и снова есть и пить, правда, на этот раз медленно и ленно, словно в замедленном режиме съемки. Тут же смотрели вчерашние записи, все ждали момента, когда один из родственников полез на стул говорить тост и рухнул на пол, прихватив с собой миску с оливье. Кристина вышла из комнаты, а когда зашла, удивилась, как-то тихо стало и все смотрят на нее. Мужчина ее встал и вышел покурить, а тетки тут же рассказали, что, когда на экране показалась Кристина, пишущая свое желание, брат поставил на паузу и приблизил, да так отчетливо, что все сразу прочли: «Я хочу, чтобы Рома вернулся ко мне».