Ана Леон – Грехи богов (страница 14)
Бог с силой ударил кулаком по холодному камню стены рядом с зеркалом, и трещина поползла дальше. Камень крошился под его пальцами.
– Ты думаешь, ты можешь что-то контролировать?
Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Это не было желанием. Это была месть. Месть иллюзии. Месть самому себе за ту слабость.
В воображении бога картина переписывалась. Теперь не он был тем, кто дрожал и подчинялся. Теперь он был тем, кто сжимал. Кто ломал. Кто заставлял этот холодный, надменный контроль треснуть под напором грубой силы. Он представлял не объятия, а захват. Не покорность, а слом. Другой исход той же сцены, где победителем выходил он.
С глухим, протяжным рыком, в котором смешались ярость, триумф и отвращение, Ксирех вложил всю свою мощь в последний удар по стене. Камень поддался с громким хрустом, оставляя его руку в кровавых ссадинах.
Он стоял, опираясь о стену, грудь тяжело вздымалась. Тело ослабло, но разум, очищенный этим актом мнимого разрушения и обладания, был ясен и холоден, как лезвие. Бог поднял голову и посмотрел на треснувшее зеркало. Его отражение дробилось в десятках осколков – каждый обломок показывал часть целого, искаженного, но собранного вновь вокруг новой, темной оси.
Стыд сгорел в пламени переписанной фантазии. Осталась только целенаправленная, леденящая злоба. Мелиора думала, что унизила его, показав его слабость. Она ошиблась. Она дала ему новую цель. Новую охоту. Не за иллюзией. За тем, чей настоящий вид он хотел бы видеть сломленным.
Ксирех вытер окровавленную руку об обрывки мантии, его движение было резким, окончательным. Семя, посеянное иллюзией, проросло не сомнением, а одержимостью. Мужчина посмотрел на свое отражение в разбитом зеркале и усмехнулся. Беззвучно, жестоко. Он знал свою добычу. И он знал, что возьмет ее. Не иллюзией. А силой. Не для наслаждения – для стирания того позора, что жгло его изнутри.
***
Мелиора наблюдала.
Её истинный облик, сокрытый за жемчужными переливами маски, был тенью наслаждения. Каждое её дыхание было смесью аромата увядающих орхидей и холодного, металлического привкуса злорадства. Её царство грохотало вокруг – стоны, смех, хрипы, влажные хлопки плоти о плоть сливались в оглушительный, животный гимн её могуществу. Но для неё это был не шум, а симфония. Приглушённый, ровный гул, на фоне которого так отчетливо звенели крики разбиваемых ею душ.
Ксирех. Его воля, буйная и простая, превратилась в податливый воск под её магией. Где-то справа, за колонной, чья-то женщина заливисто кричала, но Мелиора не слышала её. Она слышала лишь тихий, хриплый выдох сломавшегося бога войны. Зрелище его капитуляции было слаще любого нектара. Он теперь был заложником одной иллюзии. Прекрасная пытка.
Лираэль. Бледная мушка, испуганная своей же тенью. Её побег на балкон был предсказуем. Мелиора уже ждала, её пальцы, холодные и цепкие, готовы были впиться в это хрупкое, предательское запястье. С воздуха доносился тяжёлый, сладковатый запах секса и испаряющегося вина – идеальный фон для её маленького, приватного урока страха.
И, наконец, Адрестель. Ледяная крепость. Его мизофобия, его неприкосновенность были личным оскорблением. Она видела, как он вдохнул её пыльцу. Пусть помнит.
«Эликсир Ламии» и её пыльца были двумя половинами химического заклятия, требующего оскверняющей разрядки. Её план был изощрённым издевательством: сломать контроль, осквернить чистоту, оставить шрам в памяти.
Наблюдая, как Адрестель с портретом ледяной ярости на лице толкает Лираэль в портал, Мелиора позволила своей иллюзорной груди вздыбиться от беззвучного, истерического смеха. Её взгляд скользнул по залу, где тела сплетались в безликие, судорожные узлы. Они все думали, что предаются своим низменным страстям. Глупцы. Они были всего лишь живыми декорациями, хором в её спектакле. Их стоны – аккомпанементом к агонии её главных героев.
Она знала, что произойдёт дальше. Яд сделает своё дело. Холодный полубог и дрожащая смертная, ненавидящие друг друга и самих себя, будут вынуждены искать спасения в объятиях, которые для них станут пыткой. И они будут помнить.
Мелиора облизнула нарисованные губы, её глаза, скрытые маской, сверкнули ликующим, безумным торжеством. Она сидела на своём троне, царица этого ада, абсолютно не тронутая бушевавшей вокруг похотью. Она не нуждалась в физическом контакте. Её оргазмом была их боль. Их потеря контроля. Их падение в ту самую грязь, над которой она вознеслась.
– Ломайтесь, мои куклы, – прошептала она, и её шёпот потонул в очередном, особенно громком взвизге наслаждения где-то в толпе. – Рвите друг друга на части. А я буду наслаждаться музыкой. Ведь ваш позор… это самый сладкий из звуков в моей симфонии.
Глава 14
Библиотека Обители Видящего Скверны была не просто хранилищем книг; это была гробница для знаний, слишком опасных для мира, саркофаг, в котором усыплены кошмары, способные сжечь душу неподготовленного смертного. Воздух здесь был густым, почти осязаемым коктейлем из запахов вековой пыли, высохших чернил, в чьих рецептах таились слезы пророков, и старой, потрескавшейся кожи эбеновых стеллажей. Он обволакивал, как саван, проникая в легкие тяжелой, но странно умиротворяющей благодатью забвения. Так пахнет прошлое.
Тишина здесь была особого свойства – не отсутствие звука, а активное, напряженное молчание, будто сами фолианты, оплетенные серебряными паутинками защитных чар, затаили дыхание, ревниво храня вложенные в них секреты. Свет исходил от плавающих в воздухе сфер холодного сияния, которые выхватывали из мрака то корешок с тиснеными рунами, то золоченый обрез страниц, поблескивающий, как чешуя спящего дракона.
Именно здесь, в этом бесконечном лабиринте из резного черного дерева и запертого знания, Лираэль искала ответы пятый тик подряд. Ее босые ноги, привыкшие уже к прохладе отполированного обсидианового пола, бесшумно скользили по бесконечным залам, оставляя легкие следы на идеальной поверхности. Пальцы, еще не забывшие грубость холста и тяжесть ведра с водой, с почтительным, робким трепетом перебирали корешки, смахивая пыль, пахнущую временем, тайной и чем-то горьким, словно переплеты были пропитаны высохшей полынью. Она искала все, что могло бы пролить свет на природу проклятий, на историю богов, на силу, что могла бы противостоять Мелиоре. Но свитки хранили молчание, а трактаты предлагали лишь аллегории и полуправду.
Адрестель стал призраком в собственной обители – невидимый, неслышимый, отгороженный от нее стеной молчания с той самой ночи после бала Мелиоры. В памяти Лираэль зияла дыра, выжженная «Эликсиром Ламии» и ужасом, и эта пустота пугала куда больше любых кошмаров. Что она сделала? Что говорила? Угрожала ли ее тайна быть раскрытой? Смутные обрывки всплывали, как призраки, и тут же тонули в тумане, оставляя лишь стыд и смутную тревогу. Если холодный полубог не хочет говорить, не желает даже смотреть на свою «диковинку», она найдет ответы сама. Это было не просто любопытство. Это был инстинкт выживания, жгучая необходимость понять правила игры, в которую ее втянули, не спросив согласия. Она чувствовала себя марионеткой в темноте, и этот поиск был ее попыткой нащупать нити, дергая за которые, она могла бы если не управлять, то хотя бы предугадывать свои движения.
В дальнем, самом заброшенном углу, куда, по шепоткам служек, не заглядывали даже самые доверенные крэхи, ее внимание привлекло странное, едва уловимое мерцание. Не свет, а скорее его отсутствие – сгусток живой, пульсирующей тьмы, нарушающий однородность пространства. Он исходил из-за тяжелой, неподвижной портьеры из черного бархата, расшитой причудливой серебряной паутиной, узлы которой напоминали замерзшие звезды. Позади нее угадывался неясный, смутный силуэт, высокий и прямой, как страж. От этого места веяло таким древним и безразличным злом, что мурашки побежали по спине.
Повинуясь внезапному, иррациональному порыву, сильнее голоса разума, Лираэль отодвинула ткань. Воздух ударил в нос – резкий, чужой. Запах остывшего пепла, старой, въевшейся в камень крови и слабого, горького аромата ладана, того, что возжигают по усопшим. И в центре небольшой, скрытой ниши стояло Оно.
Зеркало.
Огромное, в полстены. Его рама из черненого серебра была не просто украшена сложной вязью – она была ею. Эти знаки, похожие на окаменевшие молнии или корни ядовитого, неведомого дерева, словно врастали в саму материю, образуя гипнотический живой узор, от которого слезились глаза и кружилась голова. Стекло, матовое и непрозрачное, казалось, впитало в себя весь свет обители, но в его бархатной, бездонной глубине мерцали, как далекие маяки, отблески давно угасших звезд. Оно не отражало мир, а поглощало его, и в этой пустоте таилась своя, искаженная вселенная.
– Говорят, он привез его после одной из своих тайных поездок… в тот дых, когда пил черное вино в годовщину…, – всплыли в памяти обрывки сплетен, подслушанные у цистерны с водой.
Какой годовщины? Она не знала. Но теперь эта загадка обрела плоть и кровь, воплотившись в этом странном, пугающем артефакте. Годовщину чьей смерти? Собственной матери? Мысль была столь чудовищной, что ее разум отшатнулся от нее.