Ана Хуанг – Король уныния (страница 23)
В комнате было жутко тихо, несмотря на мониторы, и холодок тянулся за мной, когда я наконец повернулся и вышел.
Моя семья разошлась по залу, устав ждать. Только доктор Круз и Слоан остались за дверью.
— Я проверю твоего отца, — сказал доктор, достаточно проницательный, чтобы уловить мое переменчивое настроение. Он проскользнул в палату, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
На лице Слоан промелькнуло беспокойство. Она открыла рот, но я проскочил мимо нее, прежде чем она успела вымолвить хоть слово.
В коридоре воцарилась странная подводная тишина, заглушившая все звуки, кроме стука моих шагов.
В конце коридор разделялся на две стороны. Левая вела в мою спальню, правая — в кабинет отца.
Мне следует вернуться в свою комнату. Я был не в том состоянии, чтобы читать письмо, и какая-то часть меня беспокоилась, что никакого письма не было. Не думаю, что отец затеял какую-то нездоровую игру, в результате которой мои надежды рухнут.
Я повернул налево и успел сделать два шага, прежде чем болезненное любопытство нажало на кнопку повтора отцовского признания.
Я остановился и зажмурил глаза. Проклятье.
Будь я умнее, я бы не клюнул на его наживку. Но это был мой шанс снова обрести хотя бы частичку матери, и даже если он лгал, я должен был знать.
Я направился в другой конец коридора и вошел в его кабинет. Верхний ящик был не заперт, и, когда я открыл его, в животе у меня забурлила липкая смесь из ужаса, предвкушения и тревоги.
Первое, что я увидел, — золотые карманные часы. Под ними, прислоненный к темному дереву, лежал пожелтевший конверт.
Трясущейся рукой я раскрыл его, разгладил письмо внутри… и вот оно. Страница, исписанная плавным почерком моей матери.
У меня сжалось горло.
Эмоции захлестнули меня, быстрые и бурные, как летняя гроза, но облегчение не успело улечься, как я начал читать.
Только тогда я понял, почему отец рассказал мне о письме.
ГЛАВА 14
После короткого приступа ясности в четверг состояние Альберто ухудшилось. На следующий день он впал в кому, и на этот раз врач не слишком оптимистично оценивал его шансы прожить следующие сорок восемь часов.
И семья, и я начали готовиться к худшему. Я внимательнее следила за СМИ на предмет утечки информации, прибыл священник, чтобы провести обряд отпевания, а семья Ксавьера устраивала «засаду» на адвоката каждый раз, когда он переступал порог дома. Иногда по ночам я готова была поклясться, что слышу призрачный плач.
Поскольку я не была суеверным человеком, я приписывала это ветру. Я также не возражала против занятости работой. Она отвлекала меня от отцовского письма, которое я удалила, оставив без ответа.
Сам Ксавьер больше не подходил к отцу. Я не знаю, о чем они говорили, когда Альберто был в сознании, но с тех пор он почти не выходил из своей комнаты. Ничто не пробудило его от уединения, даже мое предложение посмотреть романтический фильм и пить каждый раз, когда причудливая главная героиня делает что-то неуклюжее.
К субботе с меня было достаточно. Пора было брать дело в свои руки.
Я прошла по коридору и остановилась перед комнатой Ксавьера. Я уговорила главную экономку одолжить мне свой ключ, но меня охватило чувство страха, когда я постучала и не получила ответ.
Я и не ждала его, но все же стала представлять самые ужасные картины того, что скрывалось за дверью.
Груды пустых бутылок и мусора. Наркотики. Ксавьер с передозировкой. Мертвый.
Я не знала, баловался ли он когда-то наркотиками, но все случалось впервые.
Опасения усилились, когда я вставила ключ в замок.
Один поворот — и дверь распахнулась, открыв…
У меня перехватило дыхание от открывшейся передо мной картины. Меня потрясла не накрахмаленная, идеально заправленная постель, и не широко распахнутые занавески на окнах. И даже не отсутствие видимой еды и алкоголя.
Меня потряс вид Ксавьера… Он рисовал?
Он сидел у окна, его внимание, несмотря на мое появление, оставалось на работе. На мольберте перед ним лежал большой лист бумаги с эскизом гостиной. На полу лежала небольшая гора скомканных бумажных шариков. Он выглядел на редкость собранным для человека, который, как я была уверена несколько минут назад, находился в муках саморазрушения. Его волосы блестели в лучах солнца; прядь упала на глаз, задевая скулу и смягчая резкие черты лица. Ксавьер был одет в простую серую футболку и джинсы, которые облегали его тело, словно были сделаны специально для него, а его бицепсы напрягались при каждом взмахе и изгибе карандаша.
По позвоночнику прокатилась волна внезапного осознания.
Я понятия не имела, почему я замечаю эти вещи в Ксавьере, но с чисто физической точки зрения он был…
Я была здесь, чтобы проведать его, а
— У тебя привычка врываться в мою спальню, Луна, — сказал он, не отрывая взгляда от холста. — Слушаю.
Я заставила себя отвлечься от легкого гудения в моих венах и направилась к нему. Мои каблуки гулко стучали по полированному деревянному полу, и этот звук был желанной отсрочкой от… других отвлекающих факторов.
— Не понимаю, о чем ты, — я подошла к нему, когда он набрасывал эскиз табуретов вокруг изогнутой стойки. Это был не Пикассо, но это было лучше, всего, что я могла бы нарисовать. К тому же, судя по заметкам в левом верхнем углу, он стремился не столько к художественной выразительности, сколько был в процессе мозгового штурма.
Мое сердце заколотилось одновременно от осознания и удивления.
Это был не эскиз гостиной. Это был чертеж бара.
— Я имею в виду выговор, — Ксавьер присел на один из табуретов, его голос был ровным и лишенным привычного неуважения. — Скажи мне, что я должен проводить время с отцом и исправляться, а не отлынивать от своих обязанностей. Или как я должен готовиться к тому, чтобы взять на себя управление бизнесом после его смерти, и как я бессердечен, раз меня не волнует, будет он жить или умрет, — он перешел на заднюю часть бара на эскизе. — Ты не первая и не последняя, кто говорит такие вещи.
Я должна была так и сказать. В любой другой ситуации я бы так
Не моя работа, следить за тем, как другие люди справляются со своим горем — или его отсутствием, — и угрюмость Ксавьера беспокоила меня сильнее, чем я хотела признать.
Я и не подозревала, насколько привыкла к его раздражающему, но знакомому солнечному оптимизму, пока его тепло не исчезло.
— Ты никогда не говорил мне, что ты дизайнер, — сказала я, намеренно обходя стороной затронутые им темы.
Его рука на мгновение замерла, прежде чем он продолжил рисовать.
— Нет. Это просто то, чем я занимаюсь, чтобы скоротать время.
Я подобрала с пола брошенный бумажный шарик и развернула его. Это была вариация текущего наброска. Как и следующий, который я подобрала, и все остальные.
— Интересно. Потому что для меня это выглядит так, будто ты пытаешься довести дизайн до совершенства.
Ксавьер сжал челюсть.
— Есть ли причина, по которой ты снова вломилась в мою комнату, или тебе действительно так скучно?
— Я хотела узнать как ты, — ответ вырвался сам собой, но это была правда.
Несмотря на все свои недостатки, Ксавьер был человеком. Да, он был несносным, но он не был злым или подлым, и в нем было нечто большее, чем беззаботный образ, который он демонстрировал миру.
Кроме того, я, как никто другой, понимала всю сложность непростых отношений с отцом. Я могу только представить, как ему было трудно примирить свое отношение к отцу в перспективе потерять единственного оставшегося родителя.
Наконец Ксавьер взглянул на меня.
— Неужели мои уши меня обманывают? Неужели Слоан Кенсингтон проверяет меня
Облегчение сбросило груз с моих плеч. Я могла справиться с несговорчивым Ксавьером. Я не знала, как справиться с задумчивым.
— Не перегибай. — Мой голос остыл, но в нем не было укора. — Я просто хочу убедиться, что ты не наделаешь глупостей. Это моя работа.
Глаза Ксавьера на мгновение задержались на моих, отчего у меня странно скрутило живот, а затем он вернулся к холсту.