Ана Ховская – Потерянная душа. Том 1 (страница 2)

Мой роман вылился в депрессию, затянувшуюся на долгие шесть месяцев с лечением антидепрессантами и походами к психотерапевту. Обида так иссушила и обессилила меня, что больше не осталось ни сил, ни надежд…

А в какой-то момент вдруг осознала: а ведь ничего и не было! Была мечта, дикое желание быть любимой и любить самой… И не быть такой одинокой…

Это был грандиозный самообман!

Была ли это неспособность к любви или сложный характер – вывод один: я неспособна быть счастливой с мужчиной… да и с людьми в целом.

Избегая людей и дискомфорта, я исчезала из одной реальности, убегая в другую. Я тратила все сбережения на путешествия по миру. Не знаю, что искала в чужих странах, но каждый раз уезжая в другую страну, испытывала какое-то нетерпеливое возбуждение, будто там меня ждало то самое, что избавит от тоски. Было много приятных моментов, но каждый раз возвращалась с разочарованием чуть большим, чем в предыдущий раз.

Что искала? Сама не могла ответить на этот вопрос. Казалось, что я уже тысячу лет одинока, что длится эта неуемная тоска и поиск всю жизнь моей бессмертной души, если та вообще существовала.

И вот после нескольких лет одиночества Пятый, совсем неожиданный пассажир в моем поезде, повесил огромный амбарный замок на двери еле ожившего сердца. Он ничего не обещал, даже в любви не признавался, но всем своим поведением говорил о том, что он надежный и ему можно верить. С ним я узнала, какой могу быть страстной женщиной и каким может быть настоящее сексуальное удовлетворение.

А когда Пятый узнал, что я не могу иметь детей, просто исчез, даже не извинившись… Благо, что существовали электронные мессенджеры, а то никогда и не узнала бы, что я ему не пара. Как легко сейчас трусу можно избежать личного разговора, используя современные технологии…

Моя вера не то чтобы раскололась – рассыпалась… и не склеишь. Надежда взорвалась, осыпавшись горящими обломками ожиданий, опалила всю мою Вселенную. А любовь… она стала просто словом, используемым в литературе для описания чувственных отношений – выдумки человеческого разума для удовлетворения душевной потребности в некоем безумном, всепоглощающем и вечном чувстве…

Почему в определенные моменты жизни, особенно после каких-то похожих событий, так не хочется жить? Откуда эти сожаление, обида или злость? На себя или на обстоятельства? На себя или на того парня, который и не виноват-то вовсе? Нет, это не обида… я не обижалась ни на него, ни на себя… На себя – за что? На него – за что? Мы ведь даже не подозревали, кто с кем связывается, кто и что ожидает и о чем думает.

No expectations, говорят англичане, никаких ожиданий…

Тогда откуда берется эта обида?

Неизменно поражало то, что мне всегда везло в бытовых делах, в учебе, в решении жизненных проблем, меня всегда окружали нужные люди, оказывали помощь в трудных ситуациях, но никогда рядом не было человека, с которым я могла бы разделить свой мир. У меня была полная семья, хотя отношения между мной и родными тоже были весьма неоднозначными. В школе училась неплохо, не медалистка, но университет с красным дипломом окончила.

Если судить по тому, как реагировали на меня мужчины, я была уникальной девушкой: голубоглазая брюнетка с высокой грудью и упругой попой – все, как они любят; высокая и стройная. Хотя из-за роста – сто восемьдесят три сантиметра (а это выше всех моих одноклассников и однокурсников, за что меня и удостоили прозвищем «каланча») – парни почти всегда комплексовали рядом. Я была прекрасным собеседником, потому что могла говорить на любые темы или практически обо всем, благо, что помогало филологическое образование и уйма прочтенной литературы. Достаточно терпелива и доброжелательна, да и огня во мне хватало…

Только отчего-то меня выбрасывало из центрифуги жизни, а влиться в новый поток с каждым провалом уже не было ни сил, ни желания. Словно силы просачивались сквозь меня. И очень часто взгляд останавливался на крышах высоток, у колес автомобиля, на рельсах поездов или на поверхности мутной воды под мостом…

Что же было не так в этой жизни? Почему с каждым годом я все больше ощущала свою абсолютную бесполезность в этом мире, бессмысленность существования и безмерное одиночество?

Пятый роман добил меня. Но я больше не стала использовать антидепрессанты и не пошла к врачевателям душ. Нужно было справиться самой, осознать, что больше не должна жить пустыми иллюзиями о женском счастье с мужчиной, и набраться смелости, чтобы вычеркнуть эту переменную из уравнения, которое раз за разом не удавалось. Отныне мужчина – это не предмет воздыхания, обожания, всевозможных страстей и фантазий. Это инструмент, винтик в механизме, не более того. Найти себя в этом мире – трудная задача, а для меня, как оказалось, вдвойне, однако надежда – неубиенная сущность. Стоит только создать нужный для нее вектор.

И я нашла этот вектор: полностью ушла в работу, в поддержание отношений с семьей, в свой дом как убежище, в свой собственный мир, где сама себе была опорой и утешением. Возможно, именно преподавание стало отдушиной. Я реализовывала все свои потребности в естественных эмоциях, но сближаться не требовалось и по статусу, и по этике. В какой-то степени это облегчало существование. Временами даже думалось, что все в жизни складывалось как надо, а иногда осознание своего реального положения накатывало тоскливой волной, и из отчаяния приходилось вытаскивать себя практически за волосы, как Мюнхгаузену.

***

Я сидела на холодной бронзовой скамье под высоким дубом в окружении однотипных оградок, выкрашенных в серебряный цвет.

Это Оляпинское кладбище моего города. А где же еще хоронить надежды, как не на кладбище? Очень символично, не правда ли?

Я приходила сюда время от времени. Нравилось ощущать это место. Тут я не чувствовала себя чужой, потому что здесь не было живых. Среди мертвых я могла позволить себе быть самой собой и показать слезы. Здесь было спокойно, так тихо и умиротворенно, что, казалось, нет на Земле места безмятежнее. Даже собственные мысли отделялись одна от другой упорядоченно, словно точками в предложении. И снег в воздухе кружился в особом ритме. Я собирала его, раскрыв ладони в варежках, и сдувала, наблюдая, как направленный поток дыхания нарушает мирный ход снежинок и разрушает их.

Напротив скамьи располагалась могила, которую кто-то украсил нержавеющей памятной плитой, отполированной до зеркального блеска. Чудики!

Я уже не плакала, а молча смотрела в безучастное металлическое зеркало. Мне не двадцать. Даже не тридцать. На лице кое-где проглядывали глубокие морщины. Кожа уже не светилась молодостью – плохая наследственность. От слез кожа век набухла, нос покраснел и будто увеличился вдвое, белка в глазах почти не видно: ярко-голубая радужка была окутана красной сеткой сосудов. Короткие черные пряди волос выбились из-под вязаной шапочки, придавая мне вид потрепанной жизнью пьянчужки.

Я замотала головой, стянула шапочку и пригладила ежик на макушке и густую косую челку. Затем снова оделась и поежилась от прохлады.

Я не знала, что делать дальше, но заработать воспаление легких не намеревалась, поднялась и побрела в обратную от выхода из кладбища сторону. Еще немного покоя и смиренности. Когда-нибудь я тоже займу здесь место с веселой надгробной табличкой, например: «Здесь похоронена Кира Балагоева, вечно нуждающаяся в «своей тарелке».

Из кармана раздалась знакомая трель – рингтон на маму. Я вздохнула и уронила плечи. Не хотелось говорить, но, если не отвечу, она перебудит всех покойников.

– Привет, мам,– безжизненным голосом поприветствовала я.

– Здравствуй, Кира. Ты где?

– На кладбище,– усмехнулась я, прежде чем сообразила, что говорю. Совсем потеряла контроль.

– Где?! Что, кто-то умер?!– так пронзительно крикнула она, что я была вынуждена отвести руку с трубкой подальше от уха.

Пока мама продолжала что-то беспокойно выкрикивать, я, закатив глаза к небу, выдохнула вместе с небольшим облачком пара:

– Я!

– Кира, ты слышишь или нет?

– Слышу тебя, мама, не надо так кричать,– возвращая трубку к уху, ответила я.

– Что все это значит?

– Я во дворе университета, мама. Закончила работать. Иду домой.

– Ну и шутки у тебя!– недовольно фыркнула мама.– Ты не ответила мне на эсэмэску: ты приедешь сегодня на ужин?

– Конечно, мама,– снова закатила глаза я.– Традиционно.

Как я могла не приехать на традиционный пятничный ужин? Форс-мажорных обстоятельств просто не существовало. Только не с моей мамой!

– Мне не нравится твой тон. И надень голубое платье…

И пока она давала инструкции, я уже понимала, что предстоит новое знакомство с еще одним кандидатом в мужья.

– Мама…

Но остановить танк было невозможно.

– Ты эпиляцию сделала?

– Конечно, и даже надела кружевные панталоны, кавалер оценит.

– Перестань дерзить!– возмутилась мама.– Женщина всегда должна быть в прекрасной форме. Сколько можно тебя учить!

– Мама, ты давно привила мне отменный вкус. Неужели ты думаешь, что твои инвестиции в меня кто-то перебьет?

– Вот что ты за человек такой, Кира? Ты даже комплимент не можешь сделать без остроты.

– Могу. Если вокруг будет царить чувство меры. Но такое явление в природе наших отношений не наблюдается.

– Я понимаю, почему декан не порекомендовал тебя на свое место. Кто выдержит такое высокомерие?