Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 7)
Эммет повернулся к брату.
— Билли, ты помнишь, что Салли сказала насчет ужина?
— Она сказала, готовить при ста восьмидесяти градусах сорок пять минут.
— Пойди тогда с Вулли в дом, поставь в духовку и накрой на стол. Мне надо кое-что показать Дачесу, и сразу придем.
— Хорошо, Эммет.
Билли и Вулли пошли к дому, мы смотрели им вслед, а я гадал, что это хочет показать мне Эммет. Он повернулся ко мне — и был не похож на себя. Он был явно не в духе. Наверное, так бывает с некоторыми, когда случается что-то неожиданное. Я, например, люблю сюрпризы. Люблю, когда жизнь достает кролика из шляпы. Когда тебе подают фаршированную индейку с овощами в середине мая. Но большинство людей не любят, когда их застают врасплох — даже хорошей новостью.
— Дачес, что вы здесь делаете?
Теперь уже я удивился.
— Что мы здесь делаем? Приехали навестить тебя. И посмотреть ферму. Ну, ты понимаешь. Слышишь столько рассказов от друга про жизнь на ферме, и хочется увидеть своими глазами.
Для ясности я показал на трактор, на кучу сена и на раскинувшуюся за дверью американскую прерию, которая пыталась убедить нас, что земля все-таки плоская.
Эммет проследил за моим взглядом, потом повернулся ко мне.
— Вот что, — сказал он. — Давай поедим, я устрою вам с Вулли маленькую экскурсию, выспимся как следует, и утром отвезу вас обратно в Салину.
Я махнул рукой.
— Тебе не нужно везти нас в Салину. Ты только что приехал домой. Кроме того, не думаю, что мы туда вернемся. Во всяком случае, не сразу.
Эммет закрыл на секунду глаза.
— Сколько месяцев тебе осталось от срока? Пять или шесть? Вы оба почти уже на воле.
— Это верно, — согласился я. — Совершенно верно. Но когда директор Уильямс сменил Акерли, он уволил ту медсестру из Нового Орлеана. Она помогала Вулли добывать лекарство. Теперь у него последние несколько пузырьков — а ты знаешь, какой он печальный без лекарства…
— Это у него не лекарство.
Я кивнул.
— Для кого-то гадость, для кого-то радость, а?
— Дачес, кому-кому, а не тебе это объяснять. Чем дольше вы в самовольной отлучке, чем дальше вы уехали от Салины, тем хуже будут последствия. А этой зимой вам исполнилось восемнадцать. И если вас поймают за границей штата, то в Салину могут не вернуть. Могут отправить вас в Топику.
Что тут говорить: большинству людей, чтобы сложить два и два, нужен телескоп и стремянка. Вот почему объясняться с ними — одна морока. Но не с Эмметом Уотсоном. Он с первого взгляда видит всю картину целиком — и в общем, и во всех деталях. Я поднял руки — сдаюсь.
— Согласен на сто процентов, Эммет. Я то же самое пытался объяснить Вулли, в тех же словах. Но он не слушал. Он твердо решил свалить. У него был целый план. Смоется в субботу ночью, рванет в город, угонит машину. Даже нож притырил, когда дежурил на кухне. Да не столовый. Разделочный для мяса. А сам мухи не обидит. Мы-то с тобой знаем. А полицейские не знают. Видят дерганого парня, взгляд блуждает, мясницкий нож в руке, — и валят его, как собаку. И я сказал ему, если положит нож, где взял, помогу ему по-тихому выбраться из Салины. Он вернул нож, мы залезли в багажник — и вуаля, мы тут.
И все это было правдой.
Кроме ножа.
Это называется приукрашиванием — безобидное маленькое преувеличение ради яркости. Вроде громадных часов в номере Казантикиса или пинкертона, стреляющего в замок. Эти мелочи как будто не нужны на первый взгляд, но сообщают представлению убедительность.
— Эммет, ты меня знаешь. Я мог бы отбыть свой срок и еще отбыть за Вулли. Пять месяцев, пять лет — один черт. Но при том, в каком состоянии у него мозги, думаю, он не выдержал бы еще и пяти дней.
Эммет посмотрел в ту сторону, куда ушел Вулли.
Мы оба знали, что его беда — в богатстве. Он вырос в доме со швейцаром в Верхнем Ист-Сайде, у него загородный дом, машина с шофером, повар на кухне. Его дед дружил и с Тэдди, и с Франклином Рузвельтами, а отец был героем Второй мировой войны. Но такого большого везения иногда оказывается слишком много. Бывает, в чувствительной душе перед лицом такого изобилия поселяется смутная тревога, словно бы эта груда домов, автомобилей, Рузвельтов разом обвалится на него. Сама мысль об этом отнимает у него аппетит и раздергивает нервы. Ему трудно сосредоточиться, и это мешает читать, писать, складывать и вычитать числа. Его попросили из одной школы-пансиона — его сдают в другую. А потом еще в другую. В итоге такому парню нужно как-то от мира отгородиться. И кто его за это упрекнет? Я первый вам скажу, что богачи не заслуживают и двух минут вашего сочувствия. Но такой душевный человек, как Вулли? Это совсем другая история.
По лицу Эммета я видел, что он занят такими же расчетами, думает о нежной натуре Вулли и не знает, отправить ли его обратно в Салину или помочь ему благополучно сбежать. Дилемма была непростая. Но потому, наверное, и называется дилеммой.
— День был трудный, — сказал я и положил руку Эммету на плечо. — Давай-ка вернемся в дом и преломим хлебушек? На сытый желудок мы лучше разберемся, что и почему.
Деревенская кухня.
На востоке часто о ней слышишь. Это из тех вещей, о которых люди говорят с почтением, хотя лично с ними не сталкивались. Вроде правосудия или Иисуса Христа. Но в отличие от большинства таких вещей, которыми люди восхищаются издали, деревенская стряпня заслуживает восхищения. Она в два раза вкуснее той, что подадут в «Дельмонико», — и без всяких прибамбасов. Может быть, потому что готовят по рецептам, выработанным прапрабабушками, которые ехали в фургонах на Запад. А может быть, потому что столько часов деревенские проводили в обществе свиней и картошки. Так или иначе, я отодвинул тарелку только после третьей порции.
— Вот это накормили.
Я спросил мальчишку — его голова едва возвышалась над столом:
— Билли, как зовут ту симпатичную брюнетку? В платье с цветами и рабочих ботинках — надо бы поблагодарить ее за вкусную еду?
— Салли Рэнсом, — сказал он. — А запеканка с курицей. Из ее собственной курицы.
— Собственной курицы? Эммет, как там эта пословица? Путь к сердцу мужчины через что?
— Она соседка, — сказал Эммет.
— Понятно. А у меня соседей туча, и хоть раз бы кто угостил запеканкой. А у тебя, Вулли?
Вулли вилкой рисовал спирали в остатках соуса.
— Что?
— Тебя соседка когда-нибудь угощала запеканкой? — спросил я громче.
Он задумался на минуту.
— Я никогда не ел запеканку.
Я поднял брови и улыбнулся мальчишке. Он тоже поднял брови и улыбнулся.
Запеканка — не запеканка, Вулли вдруг поднял голову, как будто ему пришла мысль.
— Слушай, Дачес. Ты не спросил Эммета насчет эскапады?
— Эскапады? — переспросил Билли, и голова его чуть приподнялась над столом.
— Мы еще и поэтому сюда приехали. Хотим устроить, малыш, небольшую эскападу и надеялись, твой брат в ней поучаствует.
— Эскападу… — повторил Эммет.
— Лучше слова не придумали, поэтому назвали так, — объяснил я. — Но дело хорошее. Похвальное дело. По сути, исполнение последней воли умирающего.
Я стал объяснять, поглядывая то на Эммета, то на Билли — оба слушали, широко раскрыв глаза.
— Когда дед Вулли умер, он оставил для него деньги в доверительное управление. Вулли, так это называется?
Вулли кивнул.
— Доверительное управление — это особый вклад для несовершеннолетнего, и до совершеннолетия им распоряжается попечитель. А после совершеннолетия он может сам делать с деньгами что хочет. Но когда Вулли исполнилось восемнадцать, благодаря какой-то юридической хитрости попечитель — это муж сестры Вулли, объявил его временно недееспособным. Правильное слово. Так, Вулли?
— Недееспособным, — с виноватой улыбкой подтвердил Вулли.
— Таким образом, этот муж сестры сохранил право распоряжаться вкладом, пока Вулли не станет дееспособным или не умрет, — неважно, что случится раньше.
Я покачал головой.
— И еще называют
— Но это дело Вулли, Дачес. К тебе это какое имеет отношение?
— К нам, Эммет. К нам имеет отношение.
Я придвинул свой стул к столу.
— У Вулли и его семьи есть дом на севере штата Нью-Йорк.
— Дача, — сказал Вулли.