Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 37)

— Скажи мне, Уильям. Что еще у тебя есть в этой сумке?

Мальчик, не вставая и не выпуская мешок, стал отъезжать по шершавому пыльному полу.

Ага, отметил пастор. Смотри, как он отодвигается, держась за мешок. Что-то там есть еще в мешке, ей-богу. Я должен выяснить.

Пастор Джон встал, и тут же лязгнула сцепка — поезд тронулся.

«Прекрасно, — подумал пастор Джон, надо освободить мешок от мальчика, а мальчика — от вагона. И доехать до Нью-Йорка в мирном одиночестве, с сотней долларов, а то и больше».

Вытянув руки, пастор сделал маленький шаг, а мальчик тем временем уперся спиной в стену. Пастор сделал еще шаг, мальчик стал сдвигаться вправо и оказался в углу — дальше двигаться было некуда.

Пастор Джон сменил тон с обвинительного на разъясняющий.

— Я вижу, ты не хочешь, чтобы я заглянул в мешок. Но я должен — такова воля Господа.

Мальчик по-прежнему качал головой, но теперь закрыв глаза, как человек, сознающий наступление неизбежного, но не желающий это видеть.

Джон медленно протянул руку, взялся за мешок стал поднимать его. Но мальчик держал крепко. Так крепко, что Джону пришлось поднимать мешок вместе с мальчиком.

Пастор Джон хохотнул — его рассмешила комичность ситуации. Такое могло бы происходить в каком-нибудь фильме Бастера Китона.

Но чем больше старался пастор поднять рюкзак, тем крепче за него держался мальчик, и чем крепче он держался, тем яснее становилось, что в рюкзаке что-то ценное.

— Ну, хватит, — сказал Джон уже несколько раздраженным тоном.

Но мальчик, закрыв глаза, качал головой и только повторял свое заклинание, все громче и отчетливее.

— Эммет, Эммет, Эммет.

— Здесь нет Эммета, — успокоил его Джон, но мальчик и не думал отпускать мешок.

Пастору Джону ничего не оставалось, как ударить его.

Да, он ударил мальчика. Но ударил, как классная наставница ударяет ученика, чтобы исправить его поведение или освежить внимание.

По щекам мальчика потекли слезинки, но он по-прежнему не открывал глаза и не выпускал мешок.

С легким вздохом пастор Джон крепко взялся за мешок правой рукой, а левую отвел. Теперь он ударит мальчика так, как бил его отец, — крепко, по лицу, тыльной стороной ладони. Иногда, как говаривал отец, чтобы произвести впечатление на ребенка, надо ему впечатать. Но раньше, чем рука его пришла в движение, сзади раздался тяжелый стук.

Не отпуская мальчика, Джон обернулся.

В дальнем конце вагона стоял шестифутовый негр, спрыгнувший из люка.

— Улисс! — удивился пастор.

Несколько секунд негр молчал и не шевелился. Наверное, еще плохо видел происходящую сцену в полутьме после дневного света. Но глаза приспособились быстро.

— Отпусти мальчика, — спокойно сказал он.

Но пастор и не держал мальчика. Он держался за мешок. И, не отпуская его, стал поспешно объяснять ситуацию.

— Этот воришка пролез в вагон, когда я крепко спал. К счастью, проснулся, пока он шарил в моем мешке. Началась возня, мои сбережения просыпались на пол.

— Отпусти мальчика, пастор. Повторять не буду.

Пастор Джон посмотрел на Улисса и неохотно отпустил мешок.

— Ты совершенно прав. Дальше вразумлять его бесполезно. Он уже усвоил урок. Только соберу мои доллары и уложу в мой мешок.

Мальчик почему-то не возражал.

Но, к некоторому удивлению пастора — не из страха. Наоборот: он уже не качал головой, закрыв глаза, а с изумлением глядел на Улисса.

«Да он же никогда не видел негра», — подумал пастор Джон.

И очень кстати. Пока мальчик приходит в себя, пастор Джон успеет собрать монеты. С этой целью он встал на колени и принялся их сгребать.

— Оставь их в покое, — сказал Улисс.

Задержав ладони над подарком небес, пастор Джон обернулся к Улиссу и с оттенком негодования сказал:

— Я просто хочу забрать принадлежащее мне…

— Ни одной, — сказал Улисс.

Пастор сменил тон на рассудительный.

— Улисс, я не алчный человек. И хотя заработал эти доллары в поте лица, позволь мне последовать совету Соломона и разделить с тобой эти деньги пополам?

Не успев договорить, пастор с испугом сообразил, что урок-то вспомнил вверх ногами. Тем нужнее гнуть свое.

— Можем разделить на троих, если предпочитаешь. Поровну между тобой, мною и мальчиком.

Но пока он заканчивал свое предложение, Улисс повернулся к двери вагона, сбросил щеколду и с грохотом откатил дверь.

— Тут ты выходишь, — сказал Улисс.

Когда пастор Джон первый раз взялся рукой за рюкзак мальчика, поезд только тронулся с места, но за это время он успел набрать приличный ход. Ветки деревьев снаружи пролетали так, что не уследить.

— Тут? — повторил он потрясенно. — Сейчас?

— Я езжу один, пастор. Тебе известно.

— Да, я помню, что ты предпочитаешь так. Но поездка в товарном вагоне — дело долгое, с удобствами скудно, и скоротать ее в обществе христианина…

— Больше восьми лет я езжу один, без христианского общества. Если оно мне вдруг понадобится, то точно не твое.

Пастор Джон посмотрел на мальчика, взывая к его отзывчивости и в надежде, что он вступится за него, но мальчик по-прежнему с изумлением смотрел на негра.

— Ладно, ладно, — покорился пастор. — Каждый человек имеет право выбирать себе друзей, и у меня нет желания навязывать тебе свое общество. Я взберусь по лестнице, вылезу из люка и перейду в другой вагон.

— Нет, — сказал Улисс. — Тебе сюда.

Пастор был в нерешительности. Но когда Улисс двинулся к нему, он шагнул к двери.

Местность снаружи выглядела неприветливо. Насыпь была покрыта гравием и поросла кустарником, а дальше был густой и старый лес. Кто знает, как далеко ближайший город или дорога.

Чувствуя, что Улисс уже за спиной у него, пастор Джон умоляюще обернулся, но негр на него не смотрел. Он тоже смотрел на мелькающие деревья, смотрел без сожаления.

— Улисс, — взмолился пастор.

— С моей помощью или сам.

— Ладно, ладно, — ответил пастор Джон тоном праведного негодования. — Я спрыгну. Но перед этим дай мне хотя бы помолиться.

Улисс чуть заметно пожал плечами.

— К месту будет псалом двадцать второй, — язвительным тоном сказал пастор Джон. — Да, думаю, он тут очень даже годится.

Сложив ладони, пастор закрыл глаза и начал:

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Пастырь начал читать псалом медленно и тихо, смиренным тоном. Но на четвертом стихе голос его окреп, в нем слышалась внутренняя сила, присущая только воинам Господним.

— Да, — продолжал он нараспев, с поднятой рукой, словно помавая Писанием над головами прихожан. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокоивают меня!

Оставалось всего два стиха в псалме, но как раз самые подходящие два. Пастор Джон, воодушевляясь, дал волю своему ораторскому мастерству, и стих: «Ты приготовил трапезу в виду врагов моих» должен был уязвить Улисса в самую душу. И только что в дрожь не бросило бы его, когда бы пастор закончил: «Так благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».