Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 34)

Но нищий сказал тогда Эммету, что они остановятся на несколько часов в Сидар-Рапидсе, и там «Дженерал миллс» прицепит к поезду свои вагоны, набитые доверху ящиками с хлопьями.

Эммет спустился и осторожно разбудил Билли.

— Поезд постоит здесь. Пойду посмотрю, не найдется ли чего поесть.

— Хорошо, Эммет.

Билли опять уснул, а Эммет поднялся по лесенке и вылез из люка. Ни впереди, ни позади на крышах признаков жизни не было, и он пошел к хвосту поезда. Он понимал, что груженые вагоны «Дженерал миллс» скорее всего заперты. Единственная надежда, что какой-нибудь из люков будет закрыт ненадежно. До отправления оставалось меньше часа, поэтому он старался действовать быстро и перепрыгивал с крыши вагона на следующую.

Но когда дошел до последнего порожнего вагона «Набиско», остановился. Впереди тянулись плоские прямоугольные крыши вагонов «Дженерал Миллс», но первые два перед ним — с выпуклыми крышами — пассажирские вагоны.

После минутного замешательства Эммет спустился на узкую площадку и заглянул через окошко в двери. Бо`льшую часть вагона заслоняла занавеска за стеклом, но то немногое, что ему удалось разглядеть, внушало надежду. По-видимому, это был салон частного вагона со следами вчерашнего празднования. За двумя креслами с высокими спинками, повернутыми к нему, виден был низкий столик с пустыми бокалами, перевернутая бутылка из-под шампанского в ведерке для льда, буфетная стойка с остатками еды. Пассажиры, вероятно, отсыпались в соседнем вагоне.

Эммет открыл дверь и осторожно вошел. Осмотрелся: вчерашний праздник оставил помещение в беспорядке. На полу валялись перья из разорванной подушки, хлебные шарики и виноградины, видимо, послужившие снарядами в перестрелке. Стеклянный фасад стоячих часов был распахнут, и обе стрелки на циферблате отсутствовали. А на кушетке у буфета крепко спал человек лет двадцати пяти в запачканном смокинге, с ярко-красными полосками на щеках, как у апачей.

Эммет подумал было вернуться назад и дальше идти по крышам, но такого удобного случая больше не будет. Поглядывая на спящего, Эммет тихонько прошел между двух кресел. На буфете стояла ваза с фруктами, хлеб, нарезанный сыр и съеденная наполовину ветчина. Рядом — опрокинутая банка кетчупа, очевидно, послужившего боевой раскраской. Под ногами Эммет увидел разорванную наволочку. Он быстро нагрузил ее едой на два дня и закрутил ей горло. Бросил последний взгляд на спящего и повернул к двери.

— Э, стюард…

В кресле с высокой спинкой мешком сидел второй в смокинге.

Наблюдая за первым, Эммет прошел мимо этого и не заметил его, что было удивительно: человек был футов шести ростом и весил, наверное, двести фунтов. Боевой раскраски на нем не было, но из нагрудного кармана торчал, как платок, ломтик ветчины.

С полуоткрытыми глазами проснувшийся поднял руку, медленно разогнул палец и показал им на пол.

— Будьте так добры…

Поглядев в указанном направлении, Эммет увидел лежащую на боку полупустую бутылку джина. Он положил свою наволочку, поднял бутылку и отдал проснувшемуся, который принял ее со вздохом.

— Битый час наблюдаю эту бутылку и перебираю стратагемы, с помощью которых я мог бы ею завладеть. И одну за другой был вынужден отвергать как неблагоразумные, несостоятельные или противоречащие законам тяготения. В итоге я прибег к последнему спасительному средству для человека, который исчерпал все возможности добиться чего-то иначе, как своими силами — короче говоря, к молитве. Я помолился святому Фердинандо и святому Варфоломею, святым покровителям пульмановских вагонов и повалившихся бутылок. И ангел милосердия снизошел ко мне.

Он глядел на Эммета с благодарной улыбкой, и вдруг она сменилась удивлением.

— Вы не стюард?

— Я тормозной кондуктор.

— Все равно, я вам благодарен.

Он повернулся налево, взял с круглого столика стакан и стал осторожно наливать в него джин. Эммет заметил, что на дне стакана лежит оливка, пронзенная минутной стрелкой часов.

Наполнив стакан, проснувшийся посмотрел на Эммета.

— Не соблазнитесь?

— Нет, спасибо.

— При исполнении — понимаю.

Он поднял стакан за здоровье Эммета, выпил залпом и печально посмотрел на дно.

— Вы мудро отказались. Джин противоестественно теплый. Преступно теплый, я бы сказал. Тем не менее…

Он снова наполнил стакан, но на этот раз замер с озабоченным видом.

— Вы случайно не знаете, где мы находимся?

— Около Сидар-Рапидса.

— В Айове?

— Да.

— А время сейчас?

— Около половины девятого.

— Утра?

— Да, — сказал Эммет. — Утра.

Проснувшийся начал было наклонять стакан, но снова замер.

— Но утра не четверга?

— Нет, — ответил Эммет, сдерживая нетерпение. — Сегодня вторник.

Проснувшийся вздохнул с облегчением и подался к тому, который спал на кушетке.

— Вы слышали, мистер Пакер?

Пакер не отозвался, и тогда проснувшийся поставил стакан, вынул из кармана пиджака хлебный шарик и точно бросил Пакеру в голову.

— Я спрашиваю: вы слышали?

— Что я слышал, мистер Паркер?

— Что еще не четверг.

Пакер перевалился на бок, лицом к стене.

— В среду кто рожден — несчастлив, кто в четверг — объедет свет.

Паркер задумчиво посмотрел на собутыльника, потом наклонился к Эммету.

— Между нами — мистер Пакер тоже противоестественно тепленький.

— Я все слышу, — сказал стенке Пакер.

Паркер оставил его слова без внимания и продолжал доверительно:

— Вообще-то я не из тех, кого волнуют, например, дни недели. Но мы с мистером Пакером связаны священным обязательством. Ибо в соседнем вагоне спит не кто иной, как Александр Каннингем Третий, любимый внук владельца этого вагона. И мы поклялись доставить мистера Каннингема в Чикаго, к дверям Теннисного клуба к шести часам вечера в четверг, дабы передать его в сохранности…

— В руки его поработителей, — сказал Пакер.

— В руки его нареченной, — поправил Паркер. — И к этой обязанности нельзя отнестись легкомысленно, мистер Кондуктор. Потому что дед мистера Каннингема владеет самым большим парком вагонов-рефрижераторов в Америке, а дед невесты — самый крупный производитель сосисочных цепочек. Вы понимаете поэтому, насколько важно для нас вовремя доставить мистера Каннингема в Чикаго.

— От этого зависит будущее американского завтрака, — сказал Пакер.

— Несомненно, — согласился Паркер. — Несомненно.

Эммета учили ни к кому не относиться свысока. Относиться свысока к человеку, говорил отец, это значит, что ты так много знаешь о его судьбе, о его намерениях, о его поступках и частных, и общественных, что можешь сопоставить его качества со своими, не боясь ошибиться. Но наблюдая, как тот, кого звали Паркером, осушает еще один стакан теплого джина и зубами стаскивает с минутной стрелки оливку, Эммет невольно взвесил человека и нашел легким.

В Салине одна из историй, которые любил рассказывать Дачес, — в поле или на досуге в бараке, — была об артисте, который называл себя профессором Генрихом Швейцером. Мастером телекинеза.

Когда поднимался занавес, профессор сидел посреди сцены за столиком, покрытым белой скатертью, с обеденной посудой, приборами и незажженной свечой. Из-за кулис выходил официант, подавал бифштекс, наливал вино в бокал и зажигал свечу. Официант уходил, профессор не спеша кушал бифштекс, отпивал вино, а потом вертикально втыкал вилку в мясо — все это молча. Вытерев салфеткой губы, он раздвигал в воздухе большой и указательный пальцы и начинал медленно их сводить. Пламя свечи убывало и гасло совсем, оставив после себя только хвостик дыма. Затем профессор устремлял взгляд на вино, и оно вскипало, переливаясь через край. Теперь он переводил взгляд на тарелку, и вилка, воткнутая в мясо, сгибалась под прямым углом. Тут публика, которую попросили сохранять молчание, разражалась изумленными возгласами. Профессор, подняв руку, успокаивал зал. Он закрывал глаза и обращал ладони к столу. Сосредотачивался, и стол начинал дрожать с такой силой, что слышно было, как ножки стучат по полу сцены. Профессор открывал глаза и вдруг уводил ладони вправо — скатерть взлетала в воздух, а тарелка, бокал и свеча стояли как ни в чем не бывало.

Все это, конечно, было мошенничеством. Хитрая иллюзия достигалась с помощью невидимых проволок, электричества и воздуходувки. А сам профессор Швейцер? По словам Дачеса, он был поляк из Покипси и телекинезом владел так, что не смог бы даже уронить молоток себе на ногу.

«Нет, — сердито подумал Эммет. — Швейцерам этого мира не дано двигать предметы взглядом или мановением руки. Этот талант достался Паркерам».

По всей вероятности, никто не объяснял Паркеру, что он владеет телекинезом — но и незачем было. Он понял это по опыту, с самого детства, когда хотел игрушку из витрины магазина или мороженое у продавца в парке. Опыт научил его, что, если сильно захотеть, это придет к нему в руки, даже вопреки законам тяготения. Как, если не с презрением, можно отнестись к человеку, наделенному такой необыкновенной способностью, если он использует ее для того, чтобы добыть, не вставая с кресла, полупустую бутылку виски, валяющуюся на полу?

Пока Эммет предавался этим мыслям, послышалось тихое жужжание, и часы без стрелок начали отбивать время. Он посмотрел на часы Билли и увидел с тревогой, что уже девять. Он не заметил, как много времени прошло. Поезд мог тронуться с минуты на минуту.