Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 63)

Однако Андрей не обсуждал этот вопрос со своей женой. Он знал, что рано или поздно кто-нибудь из соседей доложит в домоуправление или куда-нибудь еще, что в семье Андрея стало меньше членов, после чего их с женой переселят в квартиру поменьше, а может быть, даже в коммуналку. А если и не переселят, то заставят отдать комнату сына кому-нибудь другому.

А пока Андрей подошел к кровати сына, разгладил место, на котором сидела жена, выключил свет и вышел из комнаты.

Книга четвертая

1950

Adagio, andante, allegro

«Время пролетело, как одно мгновение».

Так двадцать первого июня 1950 года граф Александр Ростов ответил Василию на его замечание о том, как Софья выросла. Да, время с той поры, когда Софье было тринадцать, до ее семнадцатилетия пролетело незаметно.

– Кажется, что еще вчера она, как заяц, как чертенок, как зуда носилась по лестницам, и внезапно превратилась в умную и красивую девушку.

Когда Софье было тринадцать лет, графу казалось, что она очень тихая и скромная, и, в общем-то, эти качества характеризовали девушку и теперь, когда ей исполнилось семнадцать. У Софьи были длинные темные волосы с седой прядью в том месте, где она ударилась головой. Девушка могла часами, не шевелясь, слушать музыку в кабинете графа, шить в ателье у Марины и разговаривать с Эмилем на кухне ресторана «Боярский».

Когда Софье было пять, граф, может быть, немного наивно, предполагал, что она вырастет темноволосой копией своей матери. И хотя от матери Софья унаследовала четкость мыслей и уверенность в себе, она разительно отличалась поведением. Мать девушки часто выражала свое недовольство тем, как устроен мир, а вот Софья могла иногда считать, что все происходит не совсем так, как хотелось бы, но в целом все идет как нужно и Земля крутится в правильную сторону. Нина спокойно могла перебить человека на полуслове и начать с ним спорить, после чего заявить, что вопрос решен раз и навсегда, а тема закрыта. Софья же давала возможность человеку высказаться и слушала его с такой дружелюбной улыбкой, что собеседник, высказавшись вволю, мог начать сомневаться в правильности своей позиции.

Сдержанность. Вот как можно было это описать одним словом. И изменения произошли в мгновение ока.

– Когда доживаешь до наших лет, Василий, все начинает мельтешить, лететь слишком быстро. Времена года пролетают, не оставляя о себе никаких воспоминаний.

– Как это верно! – соглашался консьерж, просматривая заказанные для гостей театральные билеты.

– Впрочем, не все так плохо, – продолжал граф. – Если для нас недели несутся, как пули у виска, то на наших детей все, что за это время происходит, производит огромное впечатление. Когда человеку исполняется семнадцать лет и он впервые в жизни начинает чувствовать себя по-настоящему свободным, его чувства обостряются, он четко фиксирует то, что упоминается в разговоре, замечает каждый взгляд и жест. Все это откладывается у него в памяти. Именно в эти годы человек обзаводится друзьями, начинает дружить с теми, кого всегда потом будет рад видеть.

Высказав эту философскую мысль, граф огляделся кругом и увидел, что Гриша подтаскивает багаж нового гостя к стойке регистрации, а Гена выносит из лифта багаж отбывающих гостей.

– Может быть, все дело в том, что должен существовать какой-то космический баланс? – продолжил Ростов после непродолжительной паузы. – Все планеты стоят правильно и находятся в состоянии равновесия друг с другом. Возможно, время устроено так, что для того, чтобы нашим детям хорошо запомнился июнь этого года, нам надо как бы отказаться от права самим его запомнить.

– Мы должны забыть, чтобы они могли помнить, – подвел итог Василий.

– Вот-вот! – воскликнул граф. – Мы должны забыть, чтобы они могли помнить! И как прикажете нам себя при этом чувствовать? Расстраиваться, что их минуты являются более насыщенными, чем наши? Не думаю. Я не считаю, что в нашем возрасте имеет смысл создавать много новых и долгих воспоминаний. Наша задача заключается в том, чтобы дать возможность жить и чувствовать им. И это, конечно, непросто. Вместо того чтобы поправлять на них одеяло, когда они спят, и застегивать им пуговицы, мы должны быть уверены, что они все это сделают сами. Может быть, им не так просто жить в состоянии новой для них свободы, но мы должны быть сдержанными, щедрыми и не судить их слишком строго. Мы должны помочь им в начале их жизненного этапа и внимательно наблюдать, а потом с облегчением вздохнуть, когда они откроют для себя ворота в новую жизнь…

В качестве подтверждения своих слов Ростов показал рукой на двери отеля и вздохнул. Потом он постучал по стойке консьержа кончиками пальцев.

– Кстати, а ты не знаешь, где она?

Василий оторвал взгляд от билетов.

– Софья?

– Да.

– Я думаю, она в бальном зале с Виктором.

– А чем она там занимается? Помогает ему натирать пол мастикой перед банкетом?

– Нет, не с Виктором Ивановичем, а с Виктором Степановичем.

– Кто такой Виктор Степанович?

– Виктор Степанович Скадовский. Это дирижер оркестра из «Пьяцца» на первом этаже.

Если граф и пытался объяснить Василию, как время в наши золодые годы летит так быстро и почти не откладывается в памяти, как будто их не было вовсе, это был прекрасный тому пример.

Через три минуты после окончания приятного разговора с консьержем граф уже держал за лацканы негодяя. Этот момент настал для Ростова буквально через мгновение после того, как он расстался с Василием. Граф не помнил, что натолкнулся на чемоданы, которые нес Гриша, не помнил и о том, что распахнул дверь зала с громким возмущенным криком. Он не помнил, как рывком поднял на ноги этого будущего Казанову, который сидел, соединив свои пальцы с пальцами Софьи.

Нет, граф ничего этого не помнил. Но благодаря закону баланса планет и равновесия материи в космосе этот усатый прощелыга в вечернем костюме должен был все запомнить.

– Ваше сиятельство, – взмолился мужчина, которого Ростов держал за грудки. – Вы все неправильно поняли!

Всмотревшись в лицо мужчины, граф должен был признать, что действительно произошла ошибка. Это был человек, размахивавший дирижерским жезлом в ресторане «Пьяцца». Но намерения этого человека оставались невыясненными, и, быть может, Ростов пригрел на своей груди змею.

На данный момент графу было сложно определить степень коварства планов дирижера оркестра. Ростов держал его за лацканы пиджака и не очень хорошо представлял, что делать с ним дальше. Если вы схватили шельмеца за шкирку, то после этого было бы уместно и логично сбросить его вниз по лестнице. Но когда вы держите человека за лацканы пиджака, то спустить его с лестницы уже не так просто. Граф не успел решить, как ему поступить с нарушителем спокойствия, как послышался голос Софьи:

– Папа, что ты делаешь?

– Софья, иди в свою комнату. Нам с господином надо кое-что обсудить перед тем, как я устрою ему такую головомойку, которую он надолго запомнит.

– Папа, ты о чем? Виктор Степанович – мой учитель музыки.

Граф покосился на дочь.

– Повтори еще раз, кто он?

– Мой учитель музыки. Он дает мне уроки игры на пианино.

Так называемый учитель музыки быстро закивал.

Не отпуская лацканов пиджака противника, Ростов немного отклонился назад, чтобы более внимательно рассмотреть мизансцену. Он увидел, что любовное гнездышко, на котором сидела пара, было скамеечкой перед инструментом, а соприкосающиеся руки лежали на клавишах пианино.

Граф еще крепче вцепился в лацканы пиджака своего недруга.

– Выкладывай свои подлые планы! Ты соблазняешь молодых девушек джиттербагом?[95]

На лице нарушителя спокойствия появилось выражение ужаса.

– Да что вы, ваше сиятельство! Клянусь, что я никогда в жизни никого не соблазнил джиттербагом! Мы разучивали гаммы и сонаты. Я закончил консерваторию с медалью Мусоргского и дирижирую в ресторане только для того, чтобы заработать себе на хлеб.

Дирижер воспользовался замешательством графа и произнес:

– Софья, сыграй ноктюрн, который мы с тобой разучивали.

Ноктюрн?!

– Хорошо, Виктор Степанович, – вежливо ответила Софья и повернулась к пианино.

– Может быть… – сказал учитель музыки графу и кивнул в сторону пианино. – Если вы позволите…

– Да, конечно, – поспешно ответил граф.

Ростов отпустил лацканы пиджака учителя музыки и погладил их рукой, словно смахивая невидимую пыль.

Учитель музыки сел на скамейку рядом с Софьей.

– Начнем, – сказал он.

Софья выпрямила спину, положила пальцы на клавиатуру и начала играть.

Услышав первые аккорды, граф в изумлении сделал два шага назад.

Узнал или он произведение, которое играла Софья? Он бы узнал эти аккорды, даже если бы не слышал и не видел их тридцать лет и совершенно неожиданно столкнулся с ними в вагоне поезда. Он узнал бы их, если бы столкнулся с ними на улицах Венеции во время карнавала. В общем, он узнал бы их всегда и везде.

Это был Шопен.

Ноктюрн номер два, опус девять, ми-бемоль мажор.

Вначале Софья играла очень тихо, как говорят музыканты, пианиссимо, но постепенно заиграла все более эмоционально, с нарастающей силой и выразительностью. Граф сделал еще два шага назад и сел на стул.

Ощущал ли Ростов и раньше гордость за Софью? Конечно. Ежедневно. Он гордился ею и радовался ее успехам в школе. Гордился ее красотой, сдержанностью и хорошим поведением, он знал, что ее любят все работники отеля. Однако в те мгновения Ростов не был уверен в том, что чувства, которые он тогда испытывал по отношению к Софье, можно было назвать гордостью. В чувстве гордости есть что-то от холодного умствования. «Смотри, – говорит такая гордость, – я же говорила, что в ней есть что-то особенное. Видишь, какая она умная? Видишь, какая красивая? Ну, вот, наконец-то ты сам в этом убедился». Но, слушая, как Софья играет Шопена, граф вышел за пределы знания и понимания и переместился на территорию глубочайшего удивления.