Амитав Гош – Стеклянный Дворец (страница 98)

Принцесса обменялась с собравшимися несколькими любезностями, а потом ее взгляд упал на Раджкумара, и на ее лице показалась нежная и теплая улыбка. Она прервала все разговоры, толпа расступилась, и принцесса медленно прошла по помещению. Все глаза в храме были прикованы к Раджкумару. Джаю распирало от гордости за дедушку.

Принцесса тепло поприветствовала Раджкумара по-бирмански, Джая не поняла ни слова из их разговора, но пристально наблюдала за лицами, изучая сменяющиеся на них выражения, улыбаясь вместе с ними и хмурясь, когда они становились серьезными. Затем Раджкумар представил ее:

— А это моя внучка.

Джая раньше никогда не видела принцессу и не знала, как себя вести, но была сообразительной, вспомнила недавно просмотренный фильм — не то "Спящую красавицу", не то "Золушку" — и присела в реверансе, придерживая край платья двумя пальцами. Принцесса вознаградила ее объятиями.

Позже люди обступили Раджкумара, интересуясь, почему она его выделила.

— Что сказала принцесса? — спрашивали они. — Откуда она вас знает?

— О, я знаком с ней почти всю жизнь, — беспечно ответил Раджкумар.

— Правда?

— Да. Впервые я увидел ее в Мандалае, ей тогда было шесть месяцев.

— Да? И как же это случилось?

И тогда Раджкумар приступил к рассказу с самого начала, вернувшись к тому дню, более чем шестьдесят лет назад, когда он услышал, как по равнине до самых стен форта Мандалая прокатывается гул английских пушек.

В тихом уголке Ланкасуки находилась ниша, где устроили нечто вроде святилища родителей Джаи и ее дяди Арджуна. В нише стояли две фотографии в рамках: фото Манджу и Нила на свадьбе, где их застали врасплох, когда они подняли глаза от священного огня. Сари Манджу на мгновение соскользнуло с ее головы. Они улыбались, их лица сияли. Арджуна сфотографировали на станции Ховрах: он был в форме и смеялся. За его спиной было четко видно другое лицо — Бела сказала племяннице, что это денщик дяди, Кишан Сингх.

Три раза в год Бела с Джаей устраивали в этом святилище небольшую церемонию. Они украшали фотографии цветочными гирляндами и зажигали благовония. Бела протягивала Джае цветы, чтобы та отдала дать уважения матери, отцу и Арджуну — дяде, которого она никогда не знала. Но когда Бела зажигала ароматические палочки, то всегда четыре, а не три. Хоть ей ничего и не говорили, Джая знала, что дополнительная предназначается Кишану Сингху, он тоже принадлежал к их семье.

Лишь когда Джае исполнилось десять и она начала показывать растущий интерес к камерам и фотографии, она спросила тетю, кто сделал эти фото.

Бела удивилась.

— Я думала, ты знаешь, — озадаченно произнесла она. — Твой дядя Дину.

— А кто это? — спросила Джая.

Вот так Джая узнала, что у нее есть еще один дядя, со стороны отца — дядя, память которого не чтили, потому что не знали о его судьбе. В Ланкасуке никто не говорил о Дину — ни Раджкумар, ни Ума, ни Бела. Никто не знал, что с ним случилось. Известно было, что он оставался в Морнингсайде до начала 1942 года. Чуть позже он уехал в Бирму. С тех пор о нем никто не слышал. Все подозревали, что он стал еще одной жертвой войны, но никто не желал озвучить это предположение, так что в результате о Дину никогда в доме не говорили.

В конце 1940-х годов над Бирмой сгустилась тень Второй мировой войны. Сначала там возникли гражданские беспорядки и коммунистическое восстание. Потом, в 1962 году, генерал Не Вин захватил власть в результате военного переворота, и страна стала жертвой эксцентричных и безумных прихотей диктатора. Бирма, когда-то "золотая", стала синонимом нищеты, тирании и дурного правительства. Дину оказался среди многих миллионов, сгинувших в этой тьме.

До дня своей свадьбы Джая жила в Ланкасуке с Белой, Умой и Раджкумаром. Она вышла замуж рано, в семнадцать. Ее муж был врачом, на десять лет старше. Они были влюблены друг в друга, а через год после свадьбы у них родился сын. Но когда мальчику исполнилось два года, произошла трагедия: его отец погиб в железнодорожной катастрофе.

Вскоре после этого Джая вернулась в Ланкасуку. С помощью тети Белы она поступила в калькуттский университет, получила диплом и нашла работу преподавателя в колледже. Она трудилась не покладая рук, чтобы дать сыну хорошее образование. Он учился в лучших школах и колледжах города и в возрасте двадцати двух лет получил стипендию и уехал за границу.

Теперь, впервые за многие годы, у Джаи появилось свободное время. Она возобновила работу над давно заброшенной диссертацией по истории индийской фотографии.

В 1996 году колледж Джаи послал ее на конференцию по истории искусства в университет Гоа. По пути, делая пересадку в аэропорту Бомбея, она столкнулась с самым неприятной ситуацией во время авиаперелета: на стойке регистрации ей объявили, что мест в самолете нет. Если она непременно хочет улететь, то придется подождать по меньшей мере пару дней, в противном случае авиакомпания оплатит билет на автобус или поезд.

Джая подошла к другой стойке, размахивая билетом, и оказалась в конце длинной очереди рассерженных людей, все кричали служащему за стойкой одно и то же:

— Но мы заказали билеты…

Джая была хрупкого телосложения и невысокой. Со своими негустыми седеющими волосами она выглядела именно тем, кем и являлась — рассеянным профессором, у которого часто возникают трудности с поддержанием порядка в аудитории. Она знала, что бессмысленно добавлять собственный голос к негодующему хору, поскольку пострадали многие другие, маловероятно, что преуспеет человек вроде нее. Она решила сесть на поезд.

Джая плохо знала Бомбей. Она забрала билет и направилась на станцию Шиваджи на предоставленном авиакомпанией автобусе. Купив железнодорожное расписание, она выяснила, что самые ранний поезд отходит лишь через семь часов. Получив билет, Джая решила прогуляться. Она сдала багаж в камеру хранения и покинула станцию. Начинался вечер, самое оживленное время, Джая позволила прибывающей толпе унести ее за собой.

Через некоторое время она оказалась у красочных дверей художественной галереи, предлагавшей прохладу кондиционера. Ее дыхание оставило на зеленом стекле туманный след. На двери висела афиша, объявляющая о выставке только что найденных работ пионера фотографии начала столетия, неизвестной до сих пор женщины-парсийки. Наверху была отпечатана маленькая репродукция одной из фотографий выставки — групповой портрет четырех сидящих человек. Что-то в этой фотографии привлекло внимание Джаи. Она толкнула дверь. В галерее было очень холодно и почти пусто. На стуле за стойкой восседала обычная угрюмая билетерша, усталая женщина в шелковом сари и с бриллиантом в носу.

— Вы не могли бы мне показать ту фотографию, что на этой афише?

Женщина, должно быть, услышала нотки возбуждения в голосе Джаи, потому что быстро встала и повела ее в дальний угол галереи.

— Вот эта?

Джя кивнула. Фотография была большого размера, как плакат, в то время как та версия, которую помнила она, была не больше открытки. Джая знала эту фотографию всю жизнь, но теперь смотрела на нее словно впервые. Фотографию сделали в саду дома администратора. Четыре кресла разместили полукругом на тщательно подстриженной лужайке. Ума с мужем находились в центре группы, а сзади, по обеим сторонам от них, сидели Долли и Раджкумар.

За их спинами открывался вид на резко спускающийся по склону холма сад. На некотором расстоянии виднелись туманные силуэты других людей в выверенных позах — слуг, конюхов и садовников, все со своими инструментами: серпами, мотыгами, кнутами. На заднем плане, по верху фотографии, раскинулся ландшафт — такая впечатляющая панорама, что выглядела как нарисованный задник: извивающаяся вокруг холма река, расширяющаяся в сторону бухты, ряд утесов, торчащих над пенящимся морем, обрамленный пальмами пляж, мягко спускающийся в омытую солнцем бухту.

На переднем плане находился администратор, худощавый и элегантный, одетый в костюм-тройку. Он сидел с прямой спиной на краю стула, как осторожная птица, голова застыла под немного неправдоподобным углом. Ума, напротив, выглядела расслабленной. В ее внешности чувствовалась какая-то уравновешенность и уверенность в себе, в том, как небрежно лежали на коленях руки. На ней было простое и светлое сари с вышитым краем, конец накинут на голову, как шаль. У нее были глаза с длинными ресницами, а лицо доброе, но в то же время строгое, Джая хорошо помнила его еще с детства. Как странно было убедиться в том, что внешность Умы так мало изменилась за всю жизнь.

Эти размышления прервала владелица галереи.

— Похоже, вы знаете эту фотографию? — спросила она.

— Да. Женщина в центре — моя двоюродная бабушка. Ее звали Ума Деи.

А потом Ума заметила одну деталь.

— Смотрите, — сказала она, — посмотрите, как она носит сари.

Владелица галереи наклонилась, чтобы рассмотреть отпечаток.

— Не вижу в этом ничего особенного. Так все их носят.

— Вообще-то, — сказала Джая, — Ума Деи была одной из первых женщин в Индии, которая стала носить сари именно таким образом.

— Каким?

— Как я ношу свое, например, а вы свое.

Женщина нахмурилась.

— Так всегда носили сари, — сказала она с полной убежденностью. — Сари — это древняя одежда.

— Да, — спокойно возразила Джая, — но не тот способ, которым их носят. Современный стиль сари с блузкой и нижней юбкой возник не так уж давно. Его изобрел один мужчина во времена британского правления.