Амитав Гош – Стеклянный Дворец (страница 101)

Дорога вела вверх, змеилась между рядами гевей и других деревьев — невысоких пальм. Илонго объяснил, что это масличные пальмы, сейчас гораздо более прибыльное дело, чем гевеи, плантация увеличила посадки одних деревьев за счет других.

Джая была заворожена масличными пальмами: с похожих на пеньки стволов свисали гроздья желто-оранжевых плодов, с ягненка каждый. Воздух был неподвижным и каким-то маслянистым. Между пальмами на шестах возвышались птичьи гнезда. По словам Илонго, в них жили совы: богатые маслом плоды привлекали большое количество грызунов, птицы держали их число под контролем.

Потом впереди появился Морнингсайд-хаус. Его только что покрасили, он выглядел ярко и приветливо: красная крыша и ставни, а всё остальное — бледно-зеленого цвета. Впереди стояли грузовики и легковые машины — у крыльца и вдоль подъездной дорожки. Повсюду суетились люди.

— Похоже, в доме очень оживленно, — сказала Джая.

— Да, — ответил Илонго. — Мне нравится, что им вовсю пользуются. Я с семьей занимаю только часть дома, остальное служит офисом кооператива. Я не хотел превращать дом в памятник. Так лучше: он служит людям.

Они обогнули дом и подъехали к заднему входу. Их ожидала миссис Алагаппан, жена Илонго, — высокая, седая женщина в зеленом шелковом сари. Они жили в своей части дома вдвоем, дети выросли, все они "хорошо устроились". Одна из дочерей работала на государственной службе, другая стала врачом, сын открыл свой бизнес в Сингапуре.

— Теперь остались только мы вдвоем.

Каждый год, зимой, они проводили отпуск на круизном судне. Дом наполнили сувениры из ЮАР, Маврикия, Фиджи, Австралии, там была фотография, как они вдвоем танцуют в бальной зале судна. Она — в зеленом сари, а он — в сером костюме для сафари.

Миссис Алагаппан в предвкушении визита Джаи приготовила идли и доса [51]. После ланча ее проводили в гостевую комнату. Джая вошла в дверь и оказалась в комнате, окно которой выходило на гору. Облака с ее вершины исчезли. На стене у окна висела фотография с тем же видом.

Джая немедленно застыла, переводя взгляд с горы на фотографию и обратно. Рядом с ней стоял Илонго. Джая повернулась к нему.

— Дато, кто сделал это фото?

— А вы как думаете? — улыбнулся он.

— Кто?

— Ваш дядя Дину.

— А у вас есть другие его фотографии?

— Да, много. Он оставил мне большую коллекцию. Вот почему я хотел, чтобы вы приехали. Подумал, что вы захотите их забрать. Я старею и не хочу, чтобы о них забыли. Я написал Дину и спросил его, что с ними делать, но так и не получил ответа…

— Так вы поддерживаете с ним связь?

— Я бы так не сказал, но однажды кое-что о нем слышал.

— Когда?

— О, это было уже довольно давно.

Илонго рассказал, что несколько лет назад кооператив решил начать программу для рабочих-мигрантов. Процветающая Малайзия притягивала мигрантов со всего региона. Некоторые рабочие приехали из Бирмы (или Мьянмы, как она теперь называлась). Из Мьянмы в Малайзию нетрудно было перебраться нелегально: страны разделяли лишь несколько сотен миль побережья. Среди мигрантов из Мьянмы было несколько активистов демократического движения. Они ушли в подполье после репрессий 1988 года, а позже решили бежать за границу. Совершенно случайно Илонго встретил активиста индийского происхождения — молодого студента, который хорошо знал Дину. Он сказал, что когда в последний раз о нем слышал, Дину жил в одиночестве в Рангуне — Янгоне, как его теперь называли.

В течение более тридцати лет, как узнал Илонго, Дину был женат на известной бирманской писательнице. Его жена, До Тин Тин Ай, была тесно связана с демократическим движением. Во время репрессий обоих, и ее, и Дину, заключили в тюрьму. Их выпустили через три года. Но До Тин Тин Ай заболела в тюрьме туберкулезом и через год после освобождения умерла. Это случилось четыре года назад, в 1992 году.

— Я спросил, можно ли как-нибудь с ним связаться, — сказал Илонго. — Парень ответил, что это непросто — хунта запретила Дину иметь телефон или факс. Даже на письма не особо можно рассчитывать, но это единственный способ, объяснил он. Вот я и написал, но так и не получил ответа. Думаю, кто-то забрал письмо.

— Но у вас есть его адрес?

— Да, — Илонго достал из кармана лист бумаги. — У него небольшая фотостудия. Он делает портреты, свадебные и групповые фото. Всё такое. Это адрес его студии, он живет прямо над ней.

Он протянул Джае грязный и мятый листок. Она пристально его изучила, пытаясь разобрать буквы. Первыми словами были: "Стеклянный дворец. Фотостудия".

Глава сорок третья

Несколько месяцев спустя Джая шла по тихой и почти пустынной улочке в старой части Янгона. Плиты тротуара были расколоты и покороблены, и из трещин росли сорняки. Штукатурка на стенах домов выцвела и местами осыпалась. Через открытые двери Джая видела заросшие деревьями дворы. Стоял ясный и прохладный декабрьский день. Машин было очень мало, вернувшиеся из школы дети играли на дороге в футбол. По обеим сторонам улицы на нее выходили зарешеченные окна, Джая вдруг поняла, что она единственная одета не в лонджи, женщин в сари встречалось совсем мало, а брюки, похоже, носили только полицейские, солдаты и другие мужчины в форме. Джая ощущала на себе многочисленные взгляды.

Ее виза позволяла провести в Мьянме неделю, это казалось очень коротким сроком, чтобы кого-либо найти. Что если Дину уехал, чтобы навестить друзей, или просто путешествует? Джаю мучили кошмары об ожидании в обветшалом отеле в том месте, где она никого не знает.

Чуть раньше, в аэропорту Калькутты, она обменялась взглядами с попутчиками. Они пытались вычислить истории друг друга. Почему он или она летит в Янгон? Какое дело может привести человека в Мьянму? Все пассажиры были индийцами, как и она, Джая с первого взгляда решила, что они едут по той же причине — чтобы найти родственников или разузнать о старых знакомых семьи.

Джая с трудом получила в самолете место у окна. Она предвкушала, как сравнит поездку в Янгон с теми рассказами, которые слышала многие годы. Но как только она села, ее охватила паника. Если она найдет Дину, он точно захочет с ней говорить? Чем больше она об этом думала, тем более невыносимым казался взлет.

И вот теперь она шла по улице с тем же названием, что в нужном адресе. Нумерация домов была очень запутанной. Там были номера, дроби и сложные буквенные обозначения. Маленькие калитки вели во дворы, которые оказывались переулками. Джая остановилась у аптеки, чтобы спросить дорогу. Мужчина за прилавком взглянул на бумажку с адресом и показал на соседний дом. Джая вышла и оказалась перед дверью, ведущей в большой дом старой постройки. Затем она заметила маленький, нарисованный от руки знак над дверным проемом. Основная часть букв была написано по-бирмански, но внизу, словно автору пришла запоздалая мысль, виднелось несколько слов на английском: "Стеклянный дворец. Фотостудия".

Очевидно, он пришла в нужное место, но дверь была заперта, студия явно была закрыта. Джая уже приготовилась разочарованно развернуться, когда увидела в аптеке человека, который делал ей знаки, показывая в направлении переулка рядом со "Стеклянным дворцом". Джая посмотрела за угол и заметила дверь, запертую изнутри. За ней находился двор старого дома-курятника. Оглянувшись через плечо, она увидела, что аптекарь энергично жестикулирует, явно побуждая ее войти. Джая постучала и, не дождавшись ответа, заколотила ладонью со всей силой. Внезапно дверь открылась. Джая вошла и оказалась в огороженном стенами дворе. В углу сидела на корточках пара женщин, разводя огонь. Джая подошла к ним и спросила:

— У Тун Пе?

Они с улыбкой кивнули и показали на спиральную лестницу, ведущую на второй этаж.

Поднявшись по лестнице, Джая услышала голос, говорящий на бирманском. Это был голос старого человека, дрожащий и слабый, оратор, похоже, читал лекцию или что-то в этом роде. Он бросал слова порциями, прерывая их паузами и покашливаниями.

Джая подошла к лестничной площадке у квартиры, на полу стояли несколько десятков пар шлепанцев и резиновых сандалий. Двери квартиры были открыты, но вход находился под таким углом, что ничего не было видно. Но тем не менее, очевидно, что внутри собралось большое число людей, и ей пришло в голову, что она может попасть на какой-то политический митинг, даже незаконный. Джая подумала, что ее присутствие может оказаться нежелательным. Но потом к своему удивлению она услышала, как оратор произнес несколько слов не по-бирмански, это были знакомые ей имена из истории фотографии — Эдвард Уэстон, Эжен Атже, Брассай. Теперь любопытство пересилило осторожность. Она сняла шлепанцы и вошла в дверь.

За дверью лежала большая комната с высоким потолком, набитая людьми. Некоторые сидели на стульях, но большинство — на циновках на полу. Толпа была больше, чем комната могла вместить с комфортом, и несмотря на наличие нескольких настольных вентиляторов, воздух был горячим и спертым. В дальнем конце комнаты находились два высоких окна с белыми ставнями. Синие стены покрывали пятна сырости, а потолок частично почернел от копоти.

Оратор сидел на ротанговом кресле с зеленым покрывалом. Оно было установлено так, чтобы смотреть на большую часть слушателей, Джая обнаружила, что глядит прямо на него через всю комнату. Его волосы были аккуратно расчесаны и поседели только на висках. Он носил темно-пурпурную лонджи и синюю футболку с вышитым на груди логотипом. Тощий, как телеграфный столб, с морщинистым лицом, чьи складки, казалось, двигались, как зябь на воде. Это было лицо с тонкими чертами, поглощенное возрастом: подвижность черт создавала впечатление острого восприятия и явной незаурядности.