Амита Траси – Небо цвета надежды (страница 29)
Временами отсутствие мамы было особенно мучительным. Однажды на уроке учительница попросила меня прочитать что-то вслух, я встала, и одна из одноклассниц показала на мою юбку, по которой расплывалось кровавое пятно. Я решила, что в этой чужой стране меня поразило какое-то кошмарное заболевание. Учительница отвела меня в сторону, а девочки, смеясь и поддразнивая, объяснили, что я просто стала взрослой. Я смотрела в лицо учительнице и недоумевала: неужели ааи именно об этом толковала, говоря, что девочкам не следует играть с мальчиками?
Помню первые дни в чужой стране, когда мне хотелось учиться так же, как все, хотелось, чтобы мой акцент звучал иначе, хотелось быть другой. Я часами сидела перед телевизором, вслушиваясь в речь актеров и стараясь уловить особенности произношения, а потом повторяла за ними фразы, надеясь таким образом расшифровать страну, в которой очутилась. Женщины за окном не носили ни сари, ни
Мне хотелось обратно, в Бомбей, где все было намного удобнее, где я бегала по улицам и махала рукой лавочникам, где кто-нибудь из соседей непременно приглядывал за тобой. Но что меня поражало в Америке больше всего – это огромные салоны красоты… для животных. Никогда бы не поверила, что такие вообще существуют! Мне казалось странным, что люди могут испытывать подобную привязанность к своим питомцам. Мы даже о Мукте так не заботились.
Папа познакомил меня с несколькими друзьями, навсегда переехавшими из Индии в Америку. «Как мы», – говорил он.
– А это обязательно? – спрашивала я каждый раз, и папа сурово смотрел на меня, вздыхал и отвечал:
– Ну перестань. Зато ужин готовить не придется. Заодно и развеешься. Это же наши земляки!
Помню, однажды я заставила себя пойти на такую вечеринку. Надела футболку и джинсы и просидела весь вечер на диване, а вокруг шумно галдели женщины, разодетые в сари и сальвар-камизы, совсем как в те времена, когда ааи устраивала посиделки с подружками, а меня не выгоняла. К моему собственному удивлению, я чувствовала себя не на своем месте. Там были не только взрослые – по комнате шныряли и четырехлетние дети, а с подростками на этой вечеринке у меня не было ничего общего. Тайком от родителей они шепотом делились рассказами о свиданиях, праздниках и первом глотке пива. В Индии подростки не бегают по свиданиям, а уж пива и подавно не пьют!
Мне хотелось просто тихо пересидеть все это, но ко мне вдруг подошла женщина с красным
– А ты почему так оделась? В Америке тебе вовсе не обязательно все время ходить в джинсах. Здесь тоже можно одеваться индианкой! – поддела она меня, словно приглашая вместе посмеяться над ее шуткой. Ее тело затряслось от смеха.
– Не надо, не лезь к ней. Ты разве не знаешь? У нее совсем недавно мама умерла.
Она взглянула на меня большими подведенными глазами и погладила по голове тонкой изящной рукой.
– Меня зовут Смита, – сказала она, опускаясь рядом со мной на диван, – соскучилась, значит, по дому, да? Ничего, – она приобняла меня за плечи, – к Америке и местной культуре ты быстро привыкнешь. Вот увидишь. Давай-ка поешь. – И женщина подтолкнула меня к столу, уставленному угощениями – парата, самосы,
В голове замелькали воспоминания: ааи готовит на кухне, Мукта помогает ей. Совсем недавно я вдыхала те же самые запахи в нашей бомбейской квартире. Я сжимала в руках тарелку, а глаза наполнились слезами. Вглядываясь в размытые фигуры вокруг, я высматривала папу. Кажется, моих слез никто не заметил: гости с жадностью накладывали еду, обсуждали последние индийские новости и разглагольствовали о том, как хорошо было бы туда вернуться. Я наконец отыскала глазами папу, такого же потерянного, как и я. Тогда я поняла, что в толпе людей мы все равно остаемся одинокими. Он перехватил мой взгляд, и в тот самый момент мы оба словно осознали, что, в отличие от всех остальных иммигрантов вокруг, мечтаем вовсе не о процветании в новой стране. В Америке мы стремились отыскать забвение.
Обычно папа отвозил меня в школу на своей старенькой «камри». Он высаживал меня у ворот и говорил:
– Увидимся дома. И поосторожней, когда будешь возвращаться.
Мне хотелось попросить его заехать за мной, но я лишь молча кивала, хлопала дверцей и ждала, пока машина не скроется за углом.
Глядя, как другие дети с рюкзаками за спиной шагают к школе, я вспомнила, как однажды Мукта спросила меня: «Ты любишь школу?» И задумалась: интересно, что бы я ответила, спроси она сейчас…
Как-то раз, когда я стояла возле школы, кто-то за моей спиной сказал вдруг:
– Ты новенькая! – Акцент звучал странно и пока еще непривычно.
Я обернулась, и она повторила:
– Ну да, ты же новенькая!
Ее волосы были словно из золота, а глаза сияли так ярко, как сама надежда. Я кивнула.
– Меня Элиза зовут. – Девочка улыбнулась.
В класс мы вошли вместе, а на следующее утро она дожидалась меня у ворот школы. Вскоре мы уже сидели за одной партой, и Элиза советовалась со мной, спрашивая, как мне нравится ее платье и хорошо ли мама ее причесала. Теперь мы вместе переодевались, вместе обедали и возвращались домой. Обычно Элиза болтала о своих домашних делах и о старшей сестре, которая не дает ей спокойно жить, но я почти не слушала. В школе все считали ее моей лучшей подругой, сама же я в этом сомневалась: обо мне Элиза не знала ничего. Но объяснять это мне не хотелось, и уж подавно не улыбалось сообщать Элизе, что она мне вовсе не подруга. По правде говоря, ее болтовня заглушала голоса у меня в голове, сдерживая вереницу воспоминаний, возникавших каждый раз, когда из ближайшего ресторанчика пахло индийской едой или впереди хихикали школьницы, прямо как мы с Муктой когда-то.
Однажды, расплачиваясь в школьной столовой, я открыла бумажник, и Элиза сунула нос внутрь.
– А это кто? – спросила она. – Такая миленькая! Кто это?
В бумажнике я хранила снимок, на котором мы с Муктой стояли возле Азиатской библиотеки. Я взглянула на собственное лицо, радостное и восторженное, на усталое лицо Мукты рядом, ее красивые зеленые глаза, благодаря которым я научилась по-иному смотреть на множество вещей, и меня охватил внезапный приступ вины, раскаяния, по вкусу напоминавший горькую, тающую во рту пилюлю.
– Не твое дело! – выпалила я. Все вокруг уставились на нас.
Но Элизу ни мои слова, ни тон не обидели, и она прошла за мной к столику. Я с силой грохнула поднос на столешницу. Стол закачался.
– Она, наверное, была твоя лучшая подруга. – Элиза пожала плечами и откусила булочку.
Я пыталась проглотить еду. Говорить Элизе про Мукту нельзя, потому что тогда придется рассказать обо всем, что случилось. А этого никто не должен знать – в противном случае все поймут, какая я на самом деле коварная и подлая. Размышляя, на что я способна, я и сама ужасалась. Что подумает обо мне Элиза? А папа? Они решат, что я виновата в смерти лучшей подруги, что я сама все подстроила! Нет на свете такой дружбы и прощения, которые искупят мою вину – это я знала наверняка.
– Она была моей подругой… очень близкой, – прошептала я чуть позже, успокоившись.
– Хм… – промычала Элиза, – знаешь, ты странная. Что с тобой такое случилось?
Порой я вспоминала, как Навин по утрам пел раги – под их ритм я просыпалась в Бомбее. Здесь ничего подобного не происходило, и будил меня только грохот мусоровозов или отдаленный гул машин на автостраде. Пару раз я предлагала папе позвонить Навину и дяде Анупаму – просто поболтать, ведь дядя Анупам был лучшим папиным другом. Когда я говорила об этом папе, тот хмурился и отводил глаза, словно старался скрыть от меня что-то.
– Знаешь, – сказал он, – я же звоню им время от времени. Вот в последний раз и с Навином разговаривал. Но ты понимаешь, Тара, – он огляделся, словно пытался придумать оправдание, – это так дорого. Звонить в Индию – удовольствие недешевое.
Я больше не просила.
Папа несколько раз знакомил меня с индийскими девочками – моими ровесницами, которые, как и я, приехали в Штаты в надежде пустить здесь корни. Но когда новые знакомые звали меня куда-нибудь, я всегда отнекивалась, говоря, что у меня дела, и вскоре они переставали звонить.
– Что с тобой такое? – недоумевал папа, услышав мою очередную отговорку. – В Бомбее у тебя было столько друзей! Ты вечно где-то пропадала, вы то и дело что-то затевали. Даже соседи на тебя жаловались, помнишь?
– Папа, у меня и правда дел по горло, – говорила я, положив трубку.
Как еще я могла объяснить ему? Сказать, что эти девочки слишком явно напоминали мне о жизни в Бомбее и обо всем, что с ней связано? Мне отчаянно хотелось оставить позади ту себя, какой я когда-то была, но разве могла я в этом признаться?
Однажды, шагая после уроков по пустынному коридору, я вдруг заметила дверь, а за ней – комнату, показавшуюся мне самым спокойным местом на свете. Я заглянула внутрь и увидела ряды книг. Женщина, сидевшая за стойкой с книгой в руках, подняла голову, поправила очки и улыбнулась. Я поняла, что именно здесь прячутся ответы на некоторые вопросы. Я подошла к полке и взяла книгу. «Тысяча и одна ночь».