Амина Асхадова – Не убегай (страница 20)

Босая.

Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется, вообще все равно — она погружена в переписку на телефоне.

С утра она на редкость молчаливая, а в салоне витает звенящая тишина. Никто из нас не готов отступать — тем более, после ночи в каюте. Мне понравилось засыпать рядом с ней. Спать. Обнимать. Дышать ею.

Хотя раньше мне казалось, что я нихрена не тактильный, пока не напоролся на стену в виде невзаимности.

— Ты со всеми так себя ведешь? — спрашиваю, отрывая взгляд от ее ног и прилепляя его к дороге. Аварии мне только не хватало. Пора прекращать пялиться на ее тело и вспоминать, как сжимал ее этой ночью в каюте.

— Как — так? — спрашивает, не отрываясь от телефона.

— Поправь хотя бы платье, — выдыхаю. — Ты меня, блядь, отвлекаешь.

Златовласка усмехается. Медленно скользит по мне сонным взглядом, но платье не поправляет.

Нарочно.

Она умеет смотреть так, что торкает.

Солнце скользит по ее кудрям, плечам, а я снова перевожу на нее свой взгляд — и будто чувствую запах ее кожи.

Этой ночью я держал себя в руках, слово дал, а сейчас хочу сорваться.

Она щелкает пальцем по экрану, пряча телефон в сумочку, и во мне тоже щелкает.

— С кем ты там была? — спрашиваю.

— Неважно.

— Для меня важно, Златовласка. Привыкай отвечать на мои вопросы.

— С Зоей, ясно? — она закатывает глаза. — Моя подружка. Лучшая.

Я чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

Торможу, останавливаясь ровно у ее дома, но двери не открываю, хотя она уже готова выпрыгнуть из машины. Глушу двигатель.

— Сиди пока, — говорю. — Поговорим по поводу твоего отца.

Она сидит.

Слава богу, она выполняет хотя бы этот приказ, и то лишь потому, что вместо того, чтобы трахать ее, я вынужден доносить суть дела.

Хотя от работы я уже слегка заебался и с удовольствием провел бы время в горизонтальной плоскости. Конкретно с одной мадам.

— Если ты думаешь, что я специально взял твоего отца за яйца, то ошибаешься. Мне до него дела не было. Я его даже не знал до приема, так — слышал фамилию в городе и все.

— Я думала…

— Нет. Никто не «подсовывал» мне дело Одинцова, с делом я ознакомился лишь на днях, — разжевываю ей. — Оказалось, Одинцова проверяли давно. У нас в руках есть финансовые следы: сокрытие налогов, схемы легализации денег, использование сетей фирм-однодневок. Это уголовные составы. В некоторых эпизодах есть признаки незаконной банковской деятельности по отдельной статье. В течение длительного времени на него собирали налоговики и следователи. Если ты учишься на международное право, ты должна плюс-минус понимать масштаб следствия. По глазам вижу, что понимаешь.

Ее лицо меняется. Слегка краснеет, и она впивается в меня колючим взглядом:

— Это невозможно… Мой отец честно зарабатывал, он строил заводы, давал людям работу…

— Адель, о каких заводах ты говоришь?

— Что-то со строительным бизнесом… — волочет она языком.

— Нет никакого строительного бизнеса. Твой отец давно перекроил бизнес. Он на протяжении пяти лет совместно со своим партнером обкрадывал детей-сирот в доме интернате для инвалидов, забирая средства с их денежных счетов. Так понятнее изъясняюсь?

Она вспыхивает:

— Что… что ты говоришь такое?!

— Твой отец на пару с мачехой и еще одним партнером обкрадывали сирот, выше это крышевали другие люди, но… — я делаю паузу, скрывая усмешку, — столько лет делать одни и те же схемы и надеяться, что пронесет — это надо быть, прости, идиотом. Вскоре все дошло генпрокуратуры. Копали по нему давно — около нескольких лет. Я пока не знаю всех деталей, это дело не моего уровня, говорю же — я только на днях начал вникать.

Златовласка слушает, но отказывается принимать. Мне это знакомо — дети всегда защищают своих родителей. Это норма.

Но в плоскости закона нормы другие.

— Твоего отца в любом случае посадят, — вздыхаю я. — Но я могу попробовать вывести дело в плоскость, где возможны не самые жесткие последствия: сотрудничество, смягчение, возможно, избежание большого срока при условии возмещения ущерба и очевидных действий по возмещению. Это — работа с квалификацией и с процедурой. И это риски. Для меня. Для моей семьи. А моя семья — это самое важное. Моя семья — это мой закон, Адель.

Я смотрю на нее прямо.

Вокруг да около ходить не собираюсь. Не пацан уже, хотя и не стар, как считает Златовласка. Я спускал на тормозах ее шуточки про прокурора-старикана, но больше спускать не планирую. Посмеялись и хватит.

— Ты что, покупаешь меня? — шипит она. — Это отстой… Это унижение…

Я вскидываю брови, молча достаю сигареты.

Как, блядь, с ней разговаривать?

Сжимаю сигарету между пальцев и бросаю на ее розовые щеки еще один быстрый взгляд.

— Послушай, я не унижаю, а помогаю, — разжевываю ей. — Помощь — это ресурс. Ты можешь принять его или отказаться. Это твой выбор, мне все равно. Я тоже иду на невъебенные риски ради гордой француженки, поэтому поумерь, блядь, свой пыл.

— Не разговаривай так со мной…

— Я с тобой ласково еще разговариваю. Поверь.

Она не внемлет моим просьбам и пытается пассажирскую ручку двери самостоятельно.

— Пусти! — она злится, как будто внутри нее все пылает.

Я хватаю ее за локоть и прижимая к себе тонкое тело, предупреждая:

— Не провоцируй. Ты напоминаешь мне… одну особу… Такая же дерзкая, с острым языком и без тормозов.

— Так, может на ней и женишься?!

Отпустив ее локоть, я откидываю голову и хрипло смеюсь:

— Не дай бог…

Ее дыхание сбивается.

Я молча докуриваю сигарету, наблюдая, как она украдкой следит за моими затяжками и жадно проглатывает слюну.

— Мурад, ты видишь меня третий раз в жизни, — говорит, глядя прямо в глаза.

— А сколько раз мне надо увидеть тебя, чтобы понять, что это мое? — отвечаю.

Она замирает.

— Я не вещь, — тихо, но отчетливо. — У меня были планы. Было свидание. Я, может, семь лет мечтала о футболисте…

Семь лет.

Эти слова четко впечатываются в мой мозг, хотя мне эта информация нахуй на сдалась, ибо от нее, я чувствую, кровь хлещет быстрее.

— За семь лет у нас бы уже дети появились, и не один, — выталкиваю из себя. — А он все ходит вокруг да около… позорище, а не мужик, че сказать.

Адель отводит взгляд, глядя на меня исподлобья, и резко выдает:

— А у меня вообще… детей не может быть!

— Чего?