Амилия Ли – Под куполом цирка (страница 5)

– Она возвращается, – прошептал он.

Не для детей. Для себя. Как диагноз. Как неизбежность. Он направился к двери, на ходу проверяя внутренние карманы: ключ, зажигалка, кусок тёмной материи. Что-то блеснуло в руке – металлическое, будто часть старого циркового реквизита, преобразованного в оружие.

– Останьтесь здесь, – сказал он быстро, твёрдо, не оборачиваясь. – Не выходите, что бы ни случилось. И не смотрите в зеркала.

Он не дал времени на возражения. Дверь захлопнулась. Они остались вдвоём. И за тонкой стеной снова зашипело. Коридоры лабиринта дрожали от звуков: глухие удары, стон стекла, резкое шипение, как будто воздух резали лезвием. Свет мерцал, сине-белые вспышки плясали по зеркальным стенам, отбрасывая тысячи искажённых отражений. Адам шёл вперёд, быстрыми шагами, но без суеты. Его тень дробилась в отражениях, растягивалась, повторялась сотни раз. И тогда она появилась: белая, как выскобленное полотно. Громадная, скользкая, извивающаяся, с клыками, как кинжалы, и глазами красными, бездонными. Она вынырнула из зеркала, словно из воды, вывернулась в реальность, треща стеклом. Адам не дрогнул. Он снял свой цилиндр и вытащил оттуда первую карту. Карта вспыхнула в его руке. Превратилась в тонкий, изогнутый кинжал, блестящий, как зеркальная сталь. Он метнул его, удар пришёлся точно между чешуёй. Змея зашипела. Стены задрожали от её гнева. Она метнулась вперёд, огромной волной, но Адам уже выдернул следующую карту. Цепь. Она вылетела из его руки, обвивая шею твари, пытаясь сдержать натиск. Он прыгнул в сторону, в последний момент избежав удара хвостом, который врезался в стену, разлетевшуюся осколками. Один осколок рассёк его щёку. Кровь стекала по подбородку. Но Адам даже не поморщился. Из цилиндра – новая карта. Сфера из красного стекла, пульсирующая жаром. Он швырнул её, взрыв света, жара, резкий вопль твари. Её плоть дымится, отражения на стенах замирают на миг, как кадры испорченного фильма. Змея взвыла. Швырнула тело на него. Он рухнул, цилиндр выкатился из рук. Челюсти приблизились к голове. Но он успел, схватил последнюю карту. Карта загорелась в его ладони, разрастаясь в форму из огня, во всплеск розового пламени, который он вбил прямо в пасть твари. Змея закричала. Широко. Безмолвно. Стекло треснуло. Лабиринт застонал. Она исчезла, отпрянула в отражения, унося с собой боль, шипение, искажённый образ самой себя. Адам остался на полу, в крови, среди осколков, со сбившимся дыханием. Цилиндр дрожал у его ноги. Он вытер лицо. Медленно поднялся.

– Прости, Мэри, – сказал он глухо.

Он встал, тяжело дыша. Кровь из рассечённой щеки стекала на ворот рубашки, тело ныло от ушибов. Цилиндр валялся рядом, обугленный, исписанный чернотой на внутренней подкладке. Но змея исчезла. Стекло затихло. Трещины сомкнулись, отражения снова потекли ровными потоками по стенам лабиринта. Всё выглядело спокойным, как будто ничего и не было, ни змеиной пасти, ни крови на полу, ни взрыва карт. Но Адам знал: покой – это маска. Из глубины зеркал проступила тень. Сначала размытая, будто пятно света на воде. Потом черты, тонкие, бледные. Мэри. Её взгляд не был злобным. Он был усталым. Почти человеческим. Она стояла по ту сторону, как пленница, коснувшаяся стеклянных прутьев.

– Отпусти, – шептала она. – Отпусти меня, Адам.

Тишина между ними висела, как паутина. Он молчал. Пальцы сжимались в кулак. Его отражение рядом с ней казалось старше, темнее, чем он сам. Будто там, в зеркале, жил совсем другой человек. И всё же он не отпустил. Адам не ответил сразу. Его пальцы дрожали. Он опустил руку.

– Нет.

– Почему? – её голос стал почти детским.

– Ты мне ещё понадобишься, – произнёс он наконец. Тихо. Без злобы. Почти нежно, но эта нежность была холодной, как стеклянный край ножа. Мэри вздрогнула. Он ушёл. Мэри осталась в зеркале, будто в клетке, и только проревела, словно именно детям:

– Он не ваш спаситель. Он режиссёр. А вы – новое шоу.

Её никто не слышал и вряд ли когда-нибудь услышат. Когда фокусник вошёл в гримёрку, дети сидели молча. Мия в старом кресле, сжалась в клубок, будто пыталась стать меньше. Эд у стены, настороженно следил за дверью, не сводя с неё взгляда. Они оба сразу повернулись к нему. Адам выглядел уставшим. Рубашка была порвана, на лице засохшая кровь. Но он держался ровно. В его жестах не было ни страха, ни паники, только молчаливая решимость. Всё, как всегда.

– Всё в порядке, – произнёс он тихо. – Она ушла.

Ни оправданий, ни объяснений. Просто факт. Как будто всё происходящее – обычное дело. Он быстро оглядел гримёрку, провёл пальцами по раме зеркала, будто проверяя, не осталось ли за ним угрозы. Потом взял со стола чёрный платок, вытер щёку и, небрежно смяв его, оставил там же. Мия не сказала ни слова. Но запомнила. Как он вошёл. Как посмотрел. Как не сказал ничего лишнего. Эд молча кивнул, хотя внутри у него всё сжималось от тревоги.

– Нам нужно идти, – коротко сказал Адам.

Он первым открыл дверь. А в зеркале, оставшемся за спиной, мерцали пустые отражения. Вторая дверь открылась.

Глава 3: Диана

После того как лабиринт зеркал сомкнулся за их спинами, оставив странный гул в ушах, Эд не мог отделаться от чувства, что кто-то, или что-то всё ещё следит за ними. Его пальцы сжимали руку сестры, но в груди уже кипело другое – тревога, злость и нарастающее подозрение.

– Мистер Адам… – выдохнул он, не двигаясь с места. – Что это за место? Что здесь происходит?

Фокусник, казалось, не услышал. Он продолжал идти, не оглядываясь, будто вопрос Эда был пустым звуком.

– Эй! – жёстче сказал Эд. – Я серьёзно. Мы не сделаем ни шага, пока Вы не скажете, что вообще здесь творится.

Мия тревожно посмотрела на брата, затем на фокусника. Эд крепче сжал её ладонь, словно сам себе придавая уверенности. Он остановился. И Мия – вместе с ним. Адам замер. Его лицо оставалось спокойным, почти безучастным, как у актёра, повторяющего уже сто раз сыгранную роль. Он просто пошёл вперёд, молча, без оглядки, будто дети были чем-то само собой разумеющимся. Будто они шли за ним не потому, что доверяли, а потому, что так надо. Эд застыл на месте. Сердце било в груди, как пульс света в стеклянных стенах. Он вцепился в руку Мии и смотрел, как фокусник с каждым шагом всё дальше уходит в пустоту зеркальной залы.

– Он…оставляет нас? – Мия испуганно дёрнула брата за рукав.

Эд не ответил. Перед глазами резкая вспышка: ярмарка, ночь, кромешная тьма, туман, извивающиеся тени, острые зубы, вонзающиеся в плоть. Они тогда бежали наугад, слепо, почти с криком. Он вспомнил, как держал Мию на руках, как воздух становился вязким, как что-то пыталось утащить. Это чувство вернулось сейчас. Он знал, что, если останется здесь один, если фокусник уйдёт по-настоящему, тьма снова оживёт. И тогда всё повторится. Он сглотнул. Рука сжалась вокруг пальцев сестры. Мальчик сделал шаг – один, тяжёлый, будто переступил через себя. Потом ещё один. И ещё. Мия послушно пошла за ним, всё ещё оглядываясь назад на зеркала, в которых ничего не отражалось. Эд догнал фокусника и встал перед ним.

– Могу я получить ответ на свой вопрос? – голос Эда дрожал, но звучал твёрдо. – Мы не можем просто вот так вслепую лезть в каждую следующую тьму.

Адам остановился. Повернулся медленно, его лицо оставалось непроницаемым. Ни раздражения, ни сочувствия – только усталое равнодушие.

– Вы так и будете молчать?! – Эд шагнул вперёд. – Мы вам не слепые котята. Мы не игрушки!

Мия сделала шаг к брату, осторожно взялась за его локоть. Эд обернулся к ней, быстро, будто забыл на секунду, что она рядом. И в этот миг в её взгляде он увидел знакомое, ту же тревогу, что жила в нём самом. Она просто держалась за него, потому что если и рушится, то не в одиночку. Адам выждал паузу, потом спокойно ответил:

– Ещё рано, паренёк. А сейчас – просто доверьтесь.

Эд стиснул зубы. Его кулаки дрогнули, но он не сорвался. Он только повторил, почти себе под нос:

– "Просто доверьтесь"? – Он посмотрел на фокусника, будто пытался пробить взглядом насквозь. – Легко сказать, когда всё знаешь. А если мы опять окажемся в ловушке? Одни. Без выхода. Тогда тоже скажете – «ещё рано»?

Мия отвела взгляд, но только на секунду. Это бесстрастное спокойствие в голосе Адама тоже начинало её раздражать.

– Вы всегда так отвечаете? – тихо, но неожиданно чётко спросила она. – Когда кто-то боится, когда кто-то хочет понять? Просто говорите: «Доверьтесь»?

Фокусник посмотрел на неё. Медленно. Как будто удивился. Мия продолжила, уже чуть громче:

– Это не ответ. Это как будто Вы от нас отстраняетесь. А мы ведь не просто багаж, который Вы тащите за собой. Мы тоже чувствуем.

В её голосе всё ещё звучала детская мягкость, но под ней зародыш твёрдости. Той самой, что вырастает, когда ребёнка слишком долго держат в неведении. Эд снова посмотрел на сестру. В его взгляде мелькнуло что-то новое – гордость. Или просто удивление, что она сказала то, что он сам не смог сформулировать. Адам ничего не ответил. Только слегка опустил глаза и направился к дверному проёму. А за ним тьма, снова зовущая и снова без объяснений. Мия вжалась в плечо брата. Он чувствовал, как она дрожит. И сам тоже. Но теперь выбора не было. Если бы он снова остался, снова начал спорить, Адам просто ушёл бы. А остаться в этом месте без него, без хоть какой-то опоры было страшнее, чем идти в темноту. Фокусник обернулся, указывая вглубь зала. В дальнем углу зиял дверной проём. За ним ничего. Лишь глухая, живая тьма. Плотная, как воск, и такая же липкая. Она дышала. Она звала. Адам подошёл и протянул руку, строгий взгляд будто приказывал – шагайте. Эд, сжав сестру в объятиях, колебался. Потом протянул руку в ответ. Мия заглянула в проём и тут же отпрянула. Она остановилась перед дверным проёмом, будто упёрлась в невидимую стену. За гранью только тьма. Никаких очертаний, ни звука, ни тени. Только вязкая, живая пустота. Её дыхание сбилось, грудь сжалась, как от холода, но холод был внутри. Руки задрожали, губы приоткрылись, но она не могла вымолвить ни слова. Тело знало этот страх лучше, чем разум. Узнавало его. Признавало. Она покачала головой, слёзы выступили на глазах. Эд обернулся к ней: