Амилия Ли – Под куполом цирка (страница 2)

– Теперь всё будет хорошо, – тихо произнёс мужчина.

Эд разрыдался. Он обнял сестру, потом подполз к незнакомцу и сжал его крепко, как мог, шепча сквозь слёзы слова благодарности. Мужчина усмехнулся, но тут же нахмурился и слегка хлопнул мальчика по затылку.

– Самовольно сбежать, в незнакомом месте, без понимания происходящего? Безрассудно. А вот то, что не доверяете каждому встречному – правильно.

Он замолчал на мгновение. Долго смотрел на Эда, будто вглядываясь в самого себя.

– Теперь вы пойдёте со мной?

– А у нас есть выбор? – Эд поднял взгляд, полный страха и усталости.

– Хотите остаться тут? – пожал плечами мужчина. – Тогда я ухожу. Удачи.

– Нет! – вскрикнул Эд и сжал ладонь сестры.

– Вот и правильно. Так бы сразу. Пора представиться – меня зовут Адам. А вы…

– Эд и Мия

– Да, я знаю. Ну что ж, познакомились, а теперь – идём. Поднимай сестру.

– Но откуда Вы нас знаете? – слабо пробормотал мальчик.

Адам ухмыльнулся и шагнул в туман.

– Не задавай лишних вопросов.

Эд осторожно подхватил сестру, лёгкую как сон, будто её плоть вот-вот рассыплется на пепел. Рука Мии, ещё недавно съеденная тенью, медленно восстанавливалась под действием волшебных лепестков. Они мерцали в полумраке шатра, словно осколки заката, дрожащие на ветру. Адам шёл впереди. Его тень растягивалась по земле слишком длинной, будто шагал не один. Вокруг по-прежнему царила пустота, застывшая в безвременье: карусель всё так же медленно крутилась сама по себе, хотя никто её не заводил; попкорн в ларьках лежал горкой, но казался каменным, как муляжи, оставленные на сцене. В воздухе витал запах сахара, перемешанный с гарью. Видя, что Эду немного тяжело, фокусник остановился, молча протянул руки и помог донести Мию до самого входа в шатёр. Там, внутри, он осторожно уложил девочку на старую скамейку. Адам жестом велел Эду сесть рядом с сестрой. Мальчик послушно опустился на скамью, сухую, покрытую пылью. Сверху сползла пыльная гирлянда, на которой висели выцветшие флажки, на каждом были рисунки, но теперь они казались стёртыми, расплывшимися, будто их стёрло время. Мия зашевелилась, её глаза открылись, в них дрожало отражение мерцающих лепестков, в глазах растерянность, страх. Рука была цела. Лепестки, закончив своё дело, рассыпались в пыль. Эду стало любопытно, что это за цветок, который полностью лечит и восстанавливает части тела, но спросив об этом фокусника он лишь промолчал.

– Вопросы потом. Сейчас пора.

– Куда? – Мия поднялась, дрожа, будто очнулась от заклятья.

– Домой. Вам здесь не место.

Услышав слово «домой», дети будто очнулись от долгого, тревожного сна. В их глазах вспыхнул свет: тёплый, домашний, как отблеск лампы в окне поздним вечером. Слово это прозвучало не просто как обещание, а как заклинание, пробуждающее в них всё самое родное: аромат клубничного торта, который Эд всегда любил, голос бабушки с её шуршащими пакетами, наполненными тайнами и подарками, папа с его глупыми шутками, мама, постоянно краснеющая из-за этого, и мягкий плед, пахнущий домом. Тревожное чувство всё ещё не покидало детей, но шаги их стали легче. Первая дверь открылась.

Глава 2: Белая чешуя

Всегда было любопытно: что же скрывается за кулисами? В городском цирке всё предельно ясно: гримёрки, реквизитные, костюмерные – это места, где артисты сбрасывают маски, чтобы потом вновь их надеть. Но здесь, под шатром, не должно было быть ничего. Просто пол, натянутые канаты и ткань, за которой трава, возможно, гравий. Однако мужчина открыл дверь и дети сразу поняли: это не то, что им знакомо. За порогом не было улицы. Не было и света. Только густая, плотная тьма, словно затянутая тканью ночи. Воздух был неподвижен, и казалось он дрожал от напряжения, как струна перед ударом. Адам стоял спокойно, будто знал, что именно ждёт его по ту сторону. Он смотрел в темноту с таким вниманием, словно пытался услышать её дыхание. Один шаг и звук подошвы глухо ударил по полу, будто разбудив пространство. Тьма дрогнула, как зеркало, покрытое пылью, и отступила, обнажив странное помещение. Комната. Или отражение комнаты. Зеркала, десятки, сотни, уходящие в бесконечность отражений. Свет здесь был мягким, зыбким, будто исходил не от ламп, а от самих стеклянных поверхностей. Стены не ощущались, только зеркала, которые, казалось, наблюдали за каждым движением. Фокусник шагнул внутрь, медленно вытянув руки вперёд, словно пробовал плотность воздуха. Его пальцы скользнули по пустоте, не встречая ни стекла, ни ткани – лишь невидимое сопротивление. Он не смотрел в отражения, он отворачивался. А дети стояли у двери, чувствуя, как за их спинами будто бы сдвинулись декорации реальности. Шатёр, земля, тишина начало звучать иначе, как сон, который вдруг перестаёт быть просто сном.

– Свободно, заходите, – прошептал он.

Мия шагнула первой. Её тянуло вперёд в странную, почти волшебную тьму. Комната дышала прохладой, манила блеском, зеркальный лабиринт: загадочный, опасный, будто нарисованный в чьём-то сне. Здесь нужно было искать выход и остерегаться отражений, чтобы не врезаться лбом в чью-то копию, свою или чужую. Эд замер у входа. Он не любил такие места. С детства всегда тошнота, головокружение, паника, когда отражения вспыхивают внезапно, будто кто-то другой смотрит из-за стекла. Он шагнул внутрь с неуверенностью. Дверь за его спиной захлопнулась резко, как ловушка.

– Подождите меня! – закричал он, голос дрогнул, будто от удара током.

– Копуша, чего так медленно? – весело откликнулась Мия. Её голос был лёгким, искристым, он звенел – и звенел, – отражаясь от зеркал, будто смеялось сто разных Мий сразу.

Эд бросился вперёд. Лоб резко встретился со стеклом. Он вскрикнул. Перед ним отражение: сестра и фокусник, но будто заторможённые, далёкие, в каком-то чужом измерении. Он закричал снова, ответа не было. Только смех. Он звучал со всех сторон, заполняя уши, голову, грудь. Мигающий свет, всё вокруг одинаковое. Шаг, ещё один и ничего не меняется. Нельзя стоять, нельзя останавливаться. Он вытянул руку вперёд, как делал Адам, и пошёл вслепую, медленно, осторожно. Шаг и снова шаг. Тени скользили в стекле. Отражения шептали без слов. Иногда он оказывался в той же точке. Минуты тянулись вязко. Словно всё происходило под водой. Смех исчез. Осталась только тишина и мерцающие лампы над головой. Голос мальчика звал помощь. Никто не ответил. Отчаяние накрыло, как тёплое одеяло. Он медленно опустился на пол. Поджал ноги, прижался лбом к коленям. Слёзы горячие, настоящие хлынули сами. Вдруг тьма. Свет мигнул. Погас. Сердце ударило раз, другой и на третьем ударе он увидел: на другом конце – фигура: высокая, тёмная, невозможная.

– Мистер Адам? Это Вы? – прошептал он.

Фигура стояла. Смотрела. Молчала. А потом… скользнула в сторону и исчезла.

– Подождите! – голос сорвался. – Не убегайте!

Он вскочил. Побежал. Слёзы и страх застилали глаза. Всё внутри сжалось в комок. Он забыл про зеркала. Удар. Прямо в стекло. Мир распался. Всё потемнело. Он упал. Кровь тонкой, горячей струйкой потекла из носа. Тело было обездвижено. И тут, будто из глубины воды, в зеркале белый чешуйчатый хвост извивался в отражении, за стеклом – змея. Её голова с красными глазами кружила вокруг тела, тыкаясь носом в стекло. Язык скользил по поверхности, оставляя след. Она не могла выбраться. Где-то вдали, голос. Едва слышный. Знакомый.

– Эд? Эд, вставай!

Он вздрогнул. Приподнялся. Голова раскалывалась. Всё плыло. Перед ним – трава. Настоящая. Мия – взаправду. Живая, настоящая. Она обняла его, испуганная до слёз. Люди столпились рядом. Лица – реальные. Руки. Голоса.

– Дайте салфетку… Лёд… Воду… – кто-то в толпе кричал.

Он взял только салфетку. Шёпот. Вопросы. Кто-то спрашивал номер родителей. Кто-то уже набирал скорую.

– Отойдите, отойдите. У тебя всё хорошо? – голос прорезал воздух сквозь шёпот толпы, будто струна натянулась слишком резко.

Над Эдом склонилась девушка. Красивая до неестественности. Будто не человек, а картинка из старинного циркового плаката: сверкающий костюм, точно сшитый для волшебного номера, волосы золотые, блестящие, уложены в безупречный пучок, открывающий лицо. Лицо без пятнышка, без следов времени. Кожа белоснежная, почти прозрачная. А глаза, глаза кристаллы., голубые, как замёрзшие озёра. И холод в них тоже был. Красота, от которой хотелось отвести взгляд, но не получалось. Она наклонилась ближе и её пальцы коснулись его руки – мягко, как будто она боялась сломать или, как будто касалась чего-то чужого. Эд попытался встать, тело слушалось плохо. Пространство вокруг шаталось, расплывалось, как отражение в воде. Всё было неясным – шум, лица, небо. Только кровь, медленно стекающая из носа, казалась настоящей.

– О, Боже…бедненький, – прошептала она. – Пойдём со мной. Я отведу тебя к доктору.

Голос звучал ласково, но в нём было что-то, что цепляло. Как сладость, от которой вдруг сводит зубы.

– Спасибо…не надо…со мной всё хорошо, – сказал он тихо, глядя ей в глаза.

– Не бойся, я всего лишь остановлю кровь, – сказала она, чуть наклонив голову. Голос у неё был по-прежнему ласковым, почти материнским, но в нём что-то дрогнуло. Какая-то фальшь, будто отрепетированная интонация актрисы, повторяющей знакомую реплику сотый раз. Эд отказывается, кивает коротко, уверяя, что с ним всё в порядке. Его голос звучит чуть тише обычного, сестра берёт его за руку, маленькую, прохладную, всё ещё чуть дрожащую. Они вместе возвращаются в шатёр. Девушка, что только что была рядом, исчезает, словно никогда и не существовала. Толпа рассаживается по местам, антракт заканчивается, шум рассеивается. Эд сидит, слегка ссутулившись. В его глазах немой вопрос. Он не помнит, как оказался на полу, почему вокруг были встревоженные лица. Мия, не поворачивая головы, говорит едва слышно: он потерял сознание, внезапно, без причины, и долго не приходил в себя. Он не отвечает. Только глядит вперёд, будто в туман. Свет гаснет. На мгновение повисает кромешная темнота, в ней шорох, движение, гул замирания. На арену выходит Шпрехшталмейстер и его голос пронзает тишину. Он объявляет следующий номер: загадочный танец со змеёй, где главная роль принадлежит артистке по имени Мэри. Прожекторы выстреливают в темноту, выхватывая из мрака фигуру – грациозную, будто неосязаемую. Воздух наполняется ожиданием. Что-то меняется, в зал проникает неуловимая тревога.