Аметисса Грэсс – Корона Золотого леса (страница 1)

Аметисса Грэсс

Корона Золотого леса

Глава 1. Бабушкин сад

Из глубины протягивают руки

Два эльфа. И навстречу мне летят.

Я захожу в волшебный сад несмело,

Как много здесь невиданных плодов.

На узенькой дорожке ярко-белой

Стоит вдали изящное ландо.

Светлана Юлина. Волшебный сад

Когда я добралась до Уиклоу, небо было затянуто низкими серыми тучами с редкими просветами. Над обочинами поднималась пыль вперемешку с пыльцой. Лето в Уиклоу было диким, сырым и далеким от Дублинского шума. Окончив семестр, я собрала все свои вещи в небольшую сумку и взяла ближайший билет на поезд.

Теперь же автобус высадил меня на безымянной остановке и уехал дальше развозить пожилых леди и джентльменов. Ржавым днищем он отстукивал по ухабистой дороге, пока не скрылся за поворотом.

Я шагала по гравийной дорожке в сопровождении пения птиц. Бабушкино поместье осталось таким, каким я помнила его из детства: массивный дом из светлого камня, с выцветшими ставнями и заросшими дорожками. Ворота украшали кованые фигурки фей и странных существ, похожих то ли на жаб, то ли на крабов. Дом был тем же, только теперь казался больше, чужим, будто вырос, пока меня не было.

Я потянула кованую ручку, и ворота со скрипом отворились, впуская меня в место, где я провела своё детство. На пороге меня встречал Джон – единственный, кто разделял бабушкино одиночество в этом огромном доме.

– Добрый день, госпожа, – Джон забрал мою сумку и исчез в глубине дома, оставив на меня тяжелый засов.

– Шарлотта? – где-то за поворотом коридора послышался тихий гул мотора – затем со стороны гостиной появилась она, тонкая, седая, с мягкими глазами, в синем шерстяном пледе. Её руки покоились на подлокотниках инвалидного кресла, пальцы с тонкими кольцами дрожали от усилия.

– Ну наконец. Ты стала ещё больше похожа на мать, – сказала она и улыбнулась.

Я подошла, обняла её осторожно, стараясь не надавить. Она пахла лавандой и аптекой, как всегда.

– Ты не должна была встречать меня у двери, – сказала я, – Я бы сама…

– Не глупи. В этом доме каждый шаг имеет значение. Даже на колёсах, – подмигнула она.

Сколько я себя помню, бабушка всегда была немного странной, а дом для неё выступал скорее сожителем, чем просто родовым гнездом. Поэтому, когда она говорила что-то, чего я не понимала, я просто пропускала это мимо.

Мы прошли на кухню, где всё было на своих местах: фарфоровые баночки с чаем, пёстрые салфетки, старый чайник с расписной ручкой. Джон уже подготовил для нас чай, и мне оставалось лишь накрыть на стол под его недовольное ворчание – юным леди не стоило напрягаться по таким мелочам. Бабушка лишь смеялась. Мы устроились за столом. Вооружившись ножом для масла, я смазала первый тост и положила его бабушке на тарелку. Наш маленький ритуал с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

Бабуля, вдохновившись моим приездом, рассказала о соседях, которых я не помнила, о кошке, которая сбежала в лес и не вернулась, и о том, как у неё снова заклинило лестничный подъёмник, но «дом всё равно знает, где она».

– Ты ведь собираешься немного здесь пожить? – спросила она небрежно.

– Да, – ответила я. – Немного. Нужно… отдохнуть. Подумать.

Бабушка кивнула. В её глазах промелькнуло что-то, чего я не могла понять. Что-то вроде печали.

– Тогда тебе стоит прогуляться по саду. Он теперь не тот, что был. Но в нём ещё что-то осталось. Иногда… кажется, будто он зовёт.

Я засмеялась – немного натянуто.

– Он весь зарос.

В детстве я немало времени проводила в саду, играла среди подстриженных кустов и пряталась от родителей за старым фонтаном.

– Тем больше причин пройтись, – сказала бабушка, и её голос стал немного тише. – Там, за беседкой, есть тропка. Если не боишься потеряться – ступай. Сад многое расскажет. Особенно тебе.

После обеденного чая мы переместились в гостиную. Бабушка жила на первом этаже – старый дом, как и она, приспособился к переменам. Вслед за бабушкой вся жилая часть дома спустилась вниз. Лестница была перекрыта бархатной лентой, как музейный экспонат. Она отмахнулась, когда я спросила, что наверху.

– Там всё мёртвое. Старые комнаты, старые вещи. Пусть пылятся. Нечего туда соваться.

Раньше на втором этаже была моя комната. Я проводила там многие часы, читая книги и разрисовывая стены детскими красками.

– Но ведь наверху моя комната, – возразила я. Бабушка нахмурилась, её кресло покатилось дальше по коридору.

– Не стоит, мы уже приготовили тебе комнату на первом этаже.

Я поспешила следом, отметив про себя, что бабушка не смотрела в сторону лестницы. Будто боялась встретиться с чем-то взглядом.

Мне отвели комнату с окнами на сад. Она была совсем небольшой и находилась в дальнем крыле дома. Признаться честно, как ни пыталась, я не могла вспомнить, почему совершенно не замечала эту комнатку раньше. Словно она по волшебству появилась там, где раньше был лишь узкий тупиковый коридор.

Позже, раскладывая вещи в комоде, я обнаружила коробку. Коричневая крышка была поцарапана и плохо держалась. Внутри оказались письма. Им явно было много лет: бумага пожелтела и растрескалась, у некоторых писем были разорваны края. И хоть бумага хранила запах трав, чернила на ней выцвели. Почерк был не бабушкин – он был мужской, изящный, слегка косой. Первое письмо начиналось со слов: "Моё сердце в Лесу. Моё тело – здесь. Я всё ещё слышу, как он зовёт…".

Прочитав вслух, я почти услышала тихий шепот, зовущий меня.

Находиться в комнате стало неуютно, и я поспешила вернуться к бабушке в гостиную. Коробка с письмами всё ещё была в моих руках. Увидев её, бабушка медленно откинулась в кресле и прикрыла глаза.

Я ждала, пока она не заговорит. Спрашивать не было смысла, она уже знала, о чем я хочу услышать. Всегда знала.

– Не всё в жизни можно объяснить словами. Иногда мы просто… бываем там, где быть не должны. Или наоборот – где нам предначертано быть. Но поздно. Или слишком рано.

– Это писал дедушка? Ты никогда не говорила о нём.

Она усмехнулась – печально.

– Можно сказать и так. У меня не было мужа. Но были… другие узы. Глубже крови. Я давно думала, что они разорваны. Ошибалась, как видно. Так странно, что они оказались у тебя. Они должны были оставаться наверху.

– Может, Джон принёс их?

Бабушка покачала головой, но ничего не сказала. Её взгляд устремился в окно, туда, где деревья трепал ветер.

И тогда она заговорила. Словно невзначай. Словно речь шла о давнем сне или сказке, услышанной в детстве.

– Сад – лишь граница. Он разросся слишком сильно. Глупо было сажать там ясеневую арку, но я тогда не знала, что уже знаю. – Она посмотрела на меня пристально. – Ты ведь чувствуешь, да?

Я кивнула, не зная, почему.

Так было в детстве – она говорила, и я не могла не соглашаться, не слушать. Лишь с возрастом её рассказы стали для меня просто детскими сказками. Но сейчас всё было как раньше.

– Оно тянется к тебе, – прошептала бабушка. – Ветви… голоса… Не иди, если не уверена. А если уж пойдёшь – не возвращайся с пустыми руками. Нельзя входить просто так. Всё требует плату. Даже память.

От её слов мне стало не по себе. Но бабушка была стара, и с возрастом всё чаще несла несусветную чушь.

Вот только беспокойство не оставляло меня до самого вечера.

На ужин Джон подал нам овощной суп и хлеб с тмином. Я ела молча, разглядывая отблески света на поверхности супа. Бабушка не спешила нарушать тишину – она будто прислушивалась к дому. Или к саду за окном.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – когда мне было столько, сколько тебе, я тоже приехала сюда одна. И думала, что всё будет по-моему. Как же я тогда ошибалась.

– Ты родилась здесь? – спросила я.

Она покачала головой.

– Нет. Я прибыла сюда по зову. А потом решила остаться. Остаться – это ведь тоже выбор.

Она отломила кусок хлеба и поднесла ко рту, но не съела. Просто держала в руках.

– Здесь ничего не умирает окончательно, Шарлотта. Даже время. Оно путается в корнях, обвивает стены и подслушивает наши разговоры.

Я поёжилась.

– Это поэтично. Или пугающе. Не знаю.

– Это правда, – просто ответила она.

На стене тикали часы. Механизм в них заедал, и стрелка каждую минуту дергалась, как будто сомневалась в своём праве идти дальше.