Амелия Харт – Грани любви (страница 2)
Наконец, словно набравшись смелости, Мария медленно подняла голову, ее глаза встретились с его взглядом. В глубине ее зрачков плескалась целая буря эмоций, столько боли и уязвимости, что Алексею на мгновение показалось, что он может увидеть всю ее жизнь, все ее переживания, все ее надежды и страхи, словно заглянув в бездонный колодец ее души. Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед долгим и трудным путешествием, и, не отрывая своего взгляда от его лица, начала говорить. Ее голос звучал тихо и немного дрожал, как листок на ветру, но в нем чувствовалась и твердость, и какая-то скрытая внутренняя сила, словно она готовилась к долгой и сложной борьбе.
– Хорошо, – повторила она, как будто убеждаясь в собственном решении, словно слова, произнесенные вслух, придавали ей уверенности. – Я начну. Но ты должен пообещать мне кое-что, Лёш. Ты должен поклясться, что будешь честен со мной, что не станешь меня судить, что будешь слушать меня внимательно, стараясь понять каждое мое слово, каждое мое чувство. И ты должен обещать, что не станешь меня жалеть, что не станешь смотреть на меня свысока. Я не хочу жалости, я хочу понимания.
– Обещаю, – ответил Алексей, не раздумывая ни секунды. Его голос звучал хрипло, но искренне, в нем не было ни капли сомнения. Он действительно хотел понять ее, хотел узнать ее настоящую, и он был готов на все ради этого. Он чувствовал, что это обещание, которое он дал ей сейчас, это что-то большее, чем просто слова. Это был обет, который он дал себе самому, обет, который он намерен сдержать любой ценой.
Мария кивнула, и на ее лице мелькнула слабая, едва заметная улыбка, словно она, наконец, почувствовала себя в безопасности. Она глубоко вздохнула, словно набирая в легкие больше воздуха, и, отведя взгляд в сторону, начала свой рассказ.
– Знаешь, Лёш, – начала она, и в ее голосе прозвучали нотки грусти, словно она перебирала в памяти какие-то старые, забытые воспоминания, – я всегда чувствовала себя… невидимой. С самого детства. Как будто я была тенью, которая существует рядом с другими людьми, но никто ее по-настоящему не замечает. Я была как бы прозрачной, невидимой для чужих глаз, словно мое присутствие не имело никакого значения. В школе меня никогда не выбирали первой в команду, как будто меня и вовсе не существовало, мои работы всегда оставались где-то посередине, не вызывая ни восторга, ни критики, меня никогда не хвалили за успехи, но и не ругали за неудачи. Дома тоже было не лучше. Родители, – она печально усмехнулась, – всегда были слишком заняты своими собственными делами, они работали целыми днями, и у них, казалось, не оставалось времени на меня, на мои чувства, на мои проблемы. Я была предоставлена сама себе, я словно росла как дикое растение, и я научилась быть тихой, незаметной, чтобы не мешать никому, чтобы не отвлекать их от их важных дел. Я привыкла жить в тени, стараясь не высовываться, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Она сделала паузу, и ее взгляд снова опустился на свои руки, которые она все еще крепко обнимала вокруг коленей, словно пытаясь защититься от чего-то невидимого. Алексей внимательно слушал ее, впитывая каждое ее слово, каждое ее дыхание, каждое ее движение. Он никогда не слышал, чтобы она говорила об этом, и он вдруг почувствовал острую боль, словно ему в сердце вонзился осколок стекла. Ему хотелось обнять ее, утешить ее, сказать, что все это в прошлом, что теперь все будет по-другому, но он сдержался, понимая, что сейчас ей нужно просто выговориться, что ей нужно, чтобы ее услышали, чтобы ее боль была признана и разделена.
– Я всегда мечтала стать художницей, – продолжила Мария, и ее голос зазвучал с какой-то нежностью, словно она говорила о чем-то очень дорогом и сокровенном. – Я обожала рисовать, с самого раннего детства. Я рисовала все, что видела вокруг: деревья, цветы, дома, лица людей, все то, что окружало меня. Я могла часами сидеть за столом с карандашами и красками, создавая свои собственные миры на бумаге, наполняя их яркими красками и необычными образами. Это было единственное место, где я чувствовала себя по-настоящему свободной, где я могла выразить то, что не могла сказать словами, где я могла дать волю своему воображению. Но мои родители, – она горько усмехнулась, и в ее глазах промелькнула тень, – считали это глупостями, они думали, что это бессмысленное занятие, которое не принесет мне никакой пользы. Они говорили, что рисование – это не профессия, что нужно думать о будущем, о стабильности, нужно выбрать что-то серьезное, что-то, что принесет деньги. И я уступила. Я подчинилась их воле. Я поступила в университет на экономический факультет, хотя в глубине души всегда мечтала учиться на художника, хотя мое сердце всегда тянулось к искусству.
– И что было потом? – спросил Алексей, и его голос звучал тихо, с нескрываемым сочувствием. Он чувствовал, как ее боль становится его болью, как ее разочарование пронизывает его самого.
– Потом… – Мария снова вздохнула, и в ее глазах мелькнула печаль, словно она смотрела на что-то, что уже давно прошло, но все еще оставалось в ее памяти. – Потом я стала работать в офисе, как все остальные. С утра до вечера я сижу за компьютером, заполняю какие-то скучные отчеты, общаюсь с клиентами, которые думают только о своих проблемах, и я чувствую, что я как будто не живу своей жизнью, что я как будто играю какую-то чужую роль. Я чувствую, что я как будто заперта в клетке, и не могу вырваться наружу, что мои мечты похоронены под грудой бумаг и цифр. И мои мечты о рисовании, – она посмотрела на него с грустной, почти виноватой улыбкой, – они постепенно стали увядать, как цветы без воды, как будто кто-то вырвал их с корнем из моего сердца, оставив после себя лишь пустую и болезненную рану.
Она сделала паузу, и в комнате снова повисла тишина. Алексей видел, как слезы блестят у нее в глазах, словно капли росы на лепестках цветов, но она сдерживала их, не позволяя им свободно катиться по щекам. Он чувствовал ее боль, ее разочарование, ее тоску по той жизни, которой она мечтала жить, по той свободе, которую она потеряла, следуя воле других. Ему захотелось обнять ее, прижать к себе, сказать, что он понимает ее, что он будет рядом, чтобы помочь ей воплотить ее мечты в реальность. Но он понимал, что пока ей нужно просто выговориться, что ей нужно, чтобы ее выслушали, чтобы ее боль нашла выход.
– Это еще не все, – продолжила Мария, и ее голос стал тише и интимнее, словно она делилась с ним какой-то очень личной и сокровенной тайной, которую она не доверяла никому. – У меня есть… страхи. Много страхов. Я боюсь темноты, как будто в ней прячутся какие-то чудовища, которые хотят меня поглотить, я боюсь одиночества, как будто я останусь одна в этом мире и меня никто не сможет спасти, я боюсь того, что меня никто никогда по-настоящему не полюбит, что я буду обречена на вечную тоску и разочарование. И еще… – она снова замолчала, словно не решалась произнести следующие слова, как будто они были слишком болезненными и унизительными, – у меня бывают ночные кошмары. Они преследуют меня с самого детства, словно старые, призрачные тени прошлого, которые хотят меня погубить. Мне снится, что я падаю в бездонную пропасть, что меня кто-то преследует, что я теряю все, что мне дорого, что я не могу никуда убежать и меня никто не может защитить. И я просыпаюсь в холодном поту, с колотящимся сердцем, и я чувствую, что я совершенно одна, что мне не к кому обратиться, что никто не сможет понять, что происходит в моей душе.
Теперь слезы уже не могли сдерживаться, и они, словно мелкий жемчуг, посыпались из ее глаз, оставляя влажные дорожки на ее щеках. Она не пыталась их вытирать, она просто смотрела на Алексея, словно ждала от него какой-то реакции, какого-то слова поддержки, какого-то жеста сочувствия. Он, казалось, не мог оторвать взгляда от ее лица, он впервые видел ее такой открытой, такой уязвимой, такой настоящей. Он видел ее боль, ее страхи, ее разочарования, и в этот момент он почувствовал, что его сердце разрывается на части, что он не может оставаться равнодушным к ее страданиям. Он понял, что все это время он видел лишь оболочку, лишь маску, которую она носила, чтобы защититься от мира, от чужих взглядов, от боли и разочарований. Но сейчас, когда эта маска, наконец, упала, он видел ее истинное лицо, лицо раненой, но сильной и смелой женщины, которая осмелилась показать ему свою уязвимость, которая доверилась ему.
– Маша… – прошептал он, и его голос дрожал от переполнявших его эмоций. – Мне так жаль. Я не знал. Я никогда не подозревал. Я… я всегда думал, что у тебя все хорошо, что ты счастлива, что у тебя нет никаких проблем.
– Я научилась хорошо это скрывать, – ответила она, горько усмехнувшись, и ее улыбка была полна печали. – Я прятала свои настоящие чувства под маской беззаботности, чтобы никто не видел моих слабостей, чтобы никто не смог причинить мне боль, чтобы никто не смог воспользоваться моей уязвимостью. Но сейчас я устала от этой игры, – она снова посмотрела ему прямо в глаза, – я устала притворяться. Я хочу быть честной с тобой, хочу, чтобы ты знал меня настоящую, со всеми моими страхами и слабостями, со всеми моими достоинствами и недостатками. Я хочу, чтобы ты полюбил меня такой, какая я есть на самом деле, а не ту маску, которую я ношу каждый день.