Амелия Эдвардс – Мисс Кэрью (страница 62)
Прошло больше часа, прежде чем он пришел; но, наконец, он вошел в комнату и направился в угол, где сидел я.
— Где рукопись, мсье Бенуа? — нетерпеливо спросил я. — Рукопись по восточной литературе, о которой вы говорили мне вчера вечером?
— Она здесь, мсье Хеннеберг, — ответил он, указывая на пакет под мышкой. — Мне было нелегко найти ее, потому что она пролежала нетронутой двадцать лет, а то и больше!
Медленно, дрожащими от старости пальцами он развернул бумагу, в которую она была завернута, и положил рукопись передо мной. Я открыл ее наугад; я вздрогнул; я протер глаза, чтобы убедиться, что я не сплю.
Почерк на этих страницах был моим собственным!
Думаю, я уже говорил, что у меня был очень своеобразный почерк. Ошибки быть не могло; именно им был написан манускрипт, вероятно, за много лет до моего рождения!
Огромным усилием я совладал со своими эмоциями и хрипло спросил:
— Значит, это написал ваш соотечественник, мсье Бенуа?
— Мой добрый друг и учитель, господин Хеннеберг, — ответил библиотекарь. — Не соотечественник.
— Вот как! — сказал я. — Разве он не был французом?
— Ах, Боже мой! Нет, он был немцем.
Я снова начал листать рукопись. Я перешел к началу рукописи; мой взгляд упал на первые несколько предложений… Я наполовину ожидал этого. Их смысл, хотя и не их фразеология, в точности соответствовал первым строкам моей собственной работы!
— И скажите на милость, из какой части Германии приехал ваш друг, мсье Бенуа? — спросил я с наигранным спокойствием.
— Из пределов Богемии.
— А как его зовут?
— Карл Шмидт.
— Могу я узнать дату его кончины?
Старый джентльмен снял очки и смахнул слезу с глаз.
— Конечно, мой добрый друг! Он умер вечером 4 мая 1790 года.
Это была дата моего рождения.
Я внезапно встал. У меня перехватило дыхание. Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног…
— Помогите! — ахнул я. — Помогите! Я… я умираю!
В следующее мгновение я потерял сознание. После этого я несколько дней был очень болен; но как только достаточно оправился, чтобы вынести тяжесть долгого путешествия, я выехал из Парижа в Лейпциг. С тех пор я ни разу не выходил за пределы городских стен. Здесь, в апартаментах, которые занимал в юности, я и живу жизнью отшельника. И, по ощущениям, скоро закончу свою «странную, насыщенную событиями историю».
Такова история моей жизни — жизни проклятой и увядшей из-за проблесков прошлого, известного только Богу. Я помнил сцены и людей; я видел осязаемые свидетельства и следы самого себя на прежних стадиях моего бытия. К чему все это? Приведет ли смерть меня к полному познанию этих тайн! Или той духовной частице, которую люди называют душой, суждено вечно мигрировать из формы в форму, никогда не поднимаясь к высшему и божественному бессмертию? Увы! Я не знаю; и вы, друг, тоже не можете мне ответить. Жизнь — это проблема; Смерть, может быть, только слово! Неужели никакая рука не поднимет завесу вечности?»
К тому времени, когда я добрался до конца рукописи профессора, уже почти стемнело, и замок и церковные шпили Готы были уже в поле зрения. Вскоре дилижанс остановился возле городской гостиницы; группа молодых людей окружила читающего романы студента и увела его с радостными восклицаниями. Священник вышел и вежливо пожелал мне доброго вечера, а я отправился в гостиницу и отвратительно поужинал. Когда я вернулся в карету, чтобы продолжить свое ночное путешествие, я обнаружил, что три свободных места уже заняты тремя новыми пассажирами, а потому мне пришлось поехать в сторону Франкфурта. Примерно через две недели я отправился в Баден-Баден, и мне так понравилось это место, что я пробыл там несколько недель.
Однажды, праздно сидя в столовом зале отеля «Швейцария», я случайно взял в руки экземпляр «Вестника Галиньяни». Одним из первых, что бросилось мне в глаза, было следующее объявление:
«Май 1854 года.
Скоропостижно скончался вечером 4-го числа в своих покоях в Лейпцигском колледже Генрих Хеннеберг, профессор восточной литературы, на 65-м году жизни; с глубоким прискорбием и сожалением».
Это был конец. Скончался! В свой день рождения! Некоторые люди, которым я прочитал его записки, говорят, что все это совпадения, и что слишком большое количество знаний отрицательно повлияло на рассудок моего бедного друга. Может быть, это и так; но, в конце концов, в его безумии была странная последовательность; и кто может сказать, какие открытия в психологии еще могут быть припасены для будущих поколений?
ГЛАВА III
АВТОБИОГРАФИЯ ЭЛИС ХОФФМАН
I
Мои самые ранние воспоминания, — а они относятся к давним временам, ибо я уже не молода, — возвращают меня в темную и грязную комнату по соседству с Друри-Лейн. Потолок был закопчен, обои выцвели и порвались, а окна, которые никогда не мыли, почти не пропускали солнечного света. В одном углу стояло потрепанное пианино того старомодного типа, которое, как я узнала впоследствии, называлось клавесином. На нем лежали груды пожелтевших пыльных нот. Там также были басовая виола, несколько скрипок и музыкальный стол моего отца, потому что он был музыкантом и играл в оркестре театра Друри-Лейн. Я также помню, что на стенах висели портрет миссис Биллингтон и гравюра Дэвида Гаррика, а в кресле моего отца обычно сидел большой черный кот, самый дорогой товарищ по играм моего детства.
Я росла без матери, одиноким, заброшенным маленьким существом, без развлечений и без образования. Я не умела читать. У нас имелись несколько пыльных томов с любопытными фронтисписами и портретами актеров прошлого поколения в странных нарядах, расположенных через большие промежутки между страницами. На них я смотрела день за днем с безнадежным восхищением, переворачивая лист за листом, с таинственными печатными буквами, которые ровно ничего не значили в моих глазах. Я часто видела, как мой отец читал газету воскресным утром и иногда улыбался ее содержанию. Я никогда не осмеливалась спросить у него, могу ли я научиться делать то же самое, потому что он был суров и холоден; и сидела в течение многих тихих часов, с невыразимой тоской наблюдая за движением его глаз вдоль строчек.
Я уже говорила, что это — мои самые ранние воспоминания; но даже тогда мне казалось, что у меня остались еще и другие, достаточно обрывочные и смутные, о давно минувших временах. Обрывки старых стихов и сказок всплывали в моей голове, смешиваясь с тонами мягкого голоса; мне нравилось соединять эти разрозненные звенья с переплетениями моей собственной фантазии. Иногда, когда я лежала в своей постели, а лунный свет струился сквозь незанавешенное окно, я просыпалась от приятных снов, в которых мне казалось, будто я вижу нежное лицо, забытое, но знакомое; а затем засыпала, в надежде увидеть продолжение этого сна.
В то время я была очень молода; думаю, мне было не больше семи лет; но я никогда не знала точной даты своего рождения; не знаю я ее даже сейчас. Первый этаж и магазин в доме, где мы жили, принадлежали еврею, который шил одежду для сцены и давал напрокат всевозможные отвратительные маски, сверкающие платья, мечи и прочие вещи. Если я когда-нибудь выходила на улицу, то спешила мимо его двери, испытывая непреодолимый ужас. Я даже сейчас не могу без содрогания вспомнить тот отвратительный смех, которым он встречал мои поспешные шаги, или то, как он ожидал моего возвращения, чтобы, просунув свое желтое лицо в полуоткрытую дверь, спросить меня, не поцелую ли я старого Соломона!
У меня был прекрасный голос. Я пела весь долгий день и в отсутствие отца с удовольствием повторяла своим чистым детским дискантом те мелодии, которые слышала, когда он играл на скрипке. Благодаря ежедневным упражнениям, я достигла такого мастерства, что могла с бегло напевать даже самые сложные бравурные пассажи.
Однажды утром, когда я пела, дверь медленно и тихо открылась, и в комнату заглянул джентльмен.
— Продолжай, моя дорогая, — сказал он с самой доброй улыбкой на свете, — продолжай и спой мне еще раз эту прелестную мелодию.
Я молчала.
— Ну? Что же ты молчишь? — сказал он, подходя и садясь напротив меня. — Хорошо, если ты не будешь петь, назови мне свое имя.
Голос и глаза джентльмена были такими приятными, что я умудрилась пробормотать:
— Элис Хоффман.
Он выглядел удивленным и сказал мне, что довольно хорошо знает моего отца, но никогда не предполагал, что у него есть такая маленькая девочка, как я. А потом он посадил меня к себе на колени, поцеловал в щеку и показал мне свои часы; завоевав таким образом мое доверие нежными словами, он убедил меня спеть ему. Он слушал очень внимательно, а когда я закончила, попросил повторить. Мое детское тщеславие впервые было удовлетворено, и я спел одну из самых блестящих пьес моего отца.
— Спасибо, Элис, — сказал он в конце моего второго выступления. — Ты хороший ребенок. Я тоже спою тебе песню.
Лицо джентльмена тотчас же приняло самое комичное выражение, какое я когда-либо видела, он положил руки на колени и начал петь. Сейчас я не могу вспомнить ни слов, ни мелодии, но я помню, как прыгала и танцевала в экстазе веселья. Выражение его лица постоянно менялось, его губы, казалось, растягивались от уха до уха, а слова звучали так, словно он одновременно говорил на дюжине языков.