Амелия Эдвардс – Мисс Кэрью (страница 59)
— Пять лет назад! — тихо повторила дама.
— Однако, профессор Хеннеберг ждет, чтобы его представили, — сказал Фрэнк, беря ее под руку. — Генрих, это моя дорогая и единственная сестра; Грейс, поприветствуй этого джентльмена — он мой друг.
Не потому, что я уже так много слышал и думал о ней; даже не из-за ее красоты, какой бы редкой и очаровательной она ни была, — нет, ни из-за всего этого, а из-за искренней души, смотревшей на меня из ее темных глаз, я в одно мгновение поддался тому глубокому и страстному приливу любви, который с тех пор никогда не переставал переполнять мое сердце.
Смущенный и молчаливый, я мог только поклониться ей; и когда она протянула свою руку — эту маленькую белую руку, — что я мог сделать, кроме как держать ее, дрожащую и нерешительную, в своей, а затем наклониться и поцеловать ее?
— Мой друг приветствовал тебя на наш немецкий манер, Грейс, — сказал Фрэнк, улыбаясь, видя ее и мое смущение. — За границей мы целуем руку леди, а пожимаем только руку джентльмена. Если он сердечный друг или брат, мы потираем наши грубые бороды в братских объятиях.
Некоторое время спустя, когда мы сидели у окна, выходящего на старый парк, дама, с сомнением взглянув на меня два или три раза, осторожно положила руку на плечо брата и сказала:
— Но где, мой дорогой Фрэнк, другой джентльмен — ученый-востоковед, которого ты просил меня принять и полюбить?
Веселая улыбка появилась на его губах и заплясала в его темных глазах.
— Это и есть ученый профессор собственной персоной, — ответил он, смеясь. — Говорите за себя, друг мой; и если Грейс продолжит сомневаться в вашей личности, ответьте пылкой речью на сирийском или санскрите! Кстати, сестра моя, не могла бы ты узнать, на кого похож Хеннеберг? С того момента, как мы впервые встретились, мне кажется, что я хорошо знаю лицо, странно похожее на его, «еще с моих мальчишеских дней»; и все же, хоть убей, я не могу сказать, чье оно.
— И я тоже, — ответила Грейс Ормсби. — Но лицо профессора Хеннеберга мне не кажется незнакомым.
— Как здесь красиво! — воскликнул я, выходя на балкон и оглядывая широкую лесистую местность, далекие холмы, парк и причудливый, строгий сад. Луна только что взошла с одной стороны, а красное солнце медленно садилось с другой.
— Это поистине английская сцена, — ответила леди, — но я полагаю, что она не выдержит сравнения с вашими немецкими лесами и виноградниками. Однако у нас есть много очаровательных мест и некоторые виды, способные привести в восторг даже поэта.
— Даже поэта! — повторил Фрэнк, улыбаясь. — Ну, я думаю, что поэтам легче восторгаться, чем другим людям. Нет такой скучной сцены и такой сухой темы, какой они не постарались бы придать изящество и блеск. Завтра мы покажем вам, Хеннеберг, грот, который мы, когда были детьми, называли нашим Убежищем. Есть еще старая часовня, которую вы можете увидеть; она находится в лощине, в пределах парка. Это достаточно живописное старое место. Гробницы наших предшественников расположены вдоль всех боковых проходов, а затем над ними висит ржавая броня -
— Но ваша библиотека старых фолиантов! — воскликнул я. — Я должен увидеть ее прежде всего. Как восхитительно прогуляться с какой-нибудь причудливой брошюрой с черными буквами, пахнущей пылью веков, и лежать и читать в тени вон тех деревьев!
Леди улыбнулась и добавила:
— Где вы будете морализировать, как «меланхоличный Жак» -
Но прошу прощения, я не должна цитировать Шекспира иностранцу.
— Мисс Ормсби ошибается, если полагает, что мы, немцы, ничего не знаем о творчестве великого поэта ее страны! — серьезно сказал я. — Шекспир, говоря словами великого немецкого критика, был натурализован в Германии в тот момент, когда его узнали. Тот же критик — Август Вильгельм фон Шлегель — счастлив тем, что первым обратил внимание Европы на философское значение его драм. До Шлегеля Лессинг писал о Шекспире; Гердер изучал его; Тик начал серию писем по его пьесам; и Гёте в своем «Вильгельме Мейстере» говорил о нем с почтением и энтузиазмом.
— Это очень приятно слышать! — воскликнула дама с румянцем на бледных щеках. — И нам следует гордиться тем, что я услышала от вас. Хотела бы я говорить на вашем языке так же хорошо, как вы говорите на нашем.
Разговор переменился и потек по другим руслам, словно горный ручей, то петляющий мимо маленького тихого островка, то несущийся по крутым скалам, то журчащий в камышах у дверей хижины, устремляющийся и теряющийся в глубоком море. Так незаметно пролетели часы, и когда я отправился в отведенные мне покои, была уже почти полночь.
Моя комната была большой и темной, с огромной кроватью, похожей на катафалк, в центре. Два шкафа черного дерева, богато инкрустированные, стояли по обе стороны от камина. Над туалетным столиком висело старинное венецианское зеркало; имелись также несколько стульев с высокими спинками и средневековые гобелены на стенах.
Оглядевшись по сторонам, я подошел к одному из окон, распахнул его и, наклонившись вперед, в лунный свет, подумал о даме, которую я уже осмелился полюбить. Было уже далеко за полночь, когда я отошел от окна и опустился в кресло:
— воскликнул я страстными словами Петрарки, склонив голову на руки и тихо прошептав про себя одно имя. Через некоторое время я снова поднял глаза; мой взгляд вяло блуждал по комнате и остановился на картине, которую я раньше не видел. Я встал; я подошел к ней; я поднял свечу… Меня охватило ощущение холода; мои глаза затуманились; мое сердце замерло. В этом портрете я узнал… самого себя!
Внезапно я повернулся и бросился к двери, но, когда мои пальцы сомкнулись на ручке, я словно очнулся.
— Какая глупость! — сказал я. — Это не может быть ничем иным, кроме как зеркалом!
Поэтому я собрался с духом, чтобы вернуться. Я снова встал перед портретом и внимательно осмотрел его. Конечно, это было не зеркало, а картина — старая картина маслом, потрескавшаяся во многих местах и смягченная глубокими тонами возраста. На портрете был изображен молодой человек в костюме времен правления Якова Первого, с оборками и в камзоле. Но лицо… лицо! Меня затошнило, когда я взглянул на него; ибо каждая его черта была моей! Длинные светлые волосы, спускающиеся почти до плеч; бледный оттенок и озабоченный лоб, сжатые губы и светлые усы, сама форма и выражение глаз — все, все мое собственное, как будто отраженное от поверхности зеркала!
Я стоял зачарованный, завороженный: мои глаза были прикованы к картине, а ее глаза — к моим. Наконец волна ужаса, казалось, переступила границы; стон сорвался с моих губ, и, швырнув лампу на пол, чтобы я больше не мог видеть это лицо, я подскочил к окну и выпрыгнул в сад.
Всю ту ночь, час за часом, я бродил по аллеям и полянам парка, пугая благородных оленей в их полуночных укрытиях и стряхивая капли росы с папоротников, когда проходил мимо.
Вскоре наступило утро; засияло солнце; запел жаворонок; в траве распустились дневные цветы. В семь часов я направился к дому, усталый, изможденный и подавленный. Фрэнк встретил меня в саду.
— Вы сегодня рано, Генрих, — весело сказал он. Затем, заметив что-то странное в моем выражении лица, — Боже мой! — воскликнул он. — В чем дело?
— Я совсем не спал, — глухо ответил я, — и перенес пытку ста бессонных ночей за одну. Пойдемте со мной в мою спальню, и я расскажу вам.
Мы пошли, и я все сказал ему. Он выслушал меня молча и часто переводил взгляд с портрета на мое лицо. Когда я закончил, он громко рассмеялся и покачал головой.
— Признаю, — сказал он, — что сходство поразительно; и не только сходство, но и совпадение; ибо, по правде говоря, это на самом деле портрет одного из ваших соотечественников — барона фон Кавенсберга из Швабии, который женился на девушке из нашей семьи в 1614 году. В то же время, мой дорогой Генрих, я не желаю слышать ни о чем сверхъестественном в этом деле. Это одно из тех случайных обстоятельств, которые происходят ежедневно; и, в конце концов, сходство может быть в значительной степени просто национальным. Мы знаем, как сильно крестьянство Шотландии и Ирландии впечатлено одним физиогномическим штампом; и (не говоря уже о племенах цветных людей или даже китайцах и татарах), как замечательно эти черты запечатлены на уроженцах Америки! Последний пример, действительно, допускает широкое физиологическое исследование. Американцы, собравшиеся вместе со всех берегов Старого Света, как бы получили отпечаток индивидуальности от самого климата, в котором они живут.
Я слышал, но едва внял его словам. Когда он замолчал, я поднял глаза, словно очнувшись ото сна.
— Может быть, все это и правда, Ормсби, — ответил я, — но я не могу занимать эту комнату еще одну ночь.
— И для этого нет никакой причины, — весело сказал он. — Спуститесь в столовую, а я прикажу приготовить для вас зеленую спальню!
Теперь я чувствовал себя так, словно на меня обрушилась какая-то судьба, и прошло много дней, прежде чем я снова обрел бодрость духа. Постепенно, однако, впечатление исчезло, и, поскольку я больше ее не видел, я перестал думать о картине.