Амелия Борн – Жена на полставки (страница 2)
Гордеев-старший подошел к столу, оперся на него ладонями и посмотрел на меня сверху вниз.
- Ты слышала что-то, чего не должна была слышать, - произнес он утвердительно, и в этом не было и намека на вопрос. - Я видел, что отошла ты от двери моего сына. Отвечай - что там произошло?
Я сглотнула и помотала головой.
- Нет, - еле слышно ответила ему. - Ничего такого.
Он продолжал буравить меня взглядом. Я чувствовала себя бабочкой, пришпиленной булавкой к картону, - абсолютно прозрачной и беззащитной. Еще бьющей яркими крыльями, но уже вот-вот готовой застыть навсегда.
- Соня, я уважаю тебя за то, что ты пытаешься сохранить лицо. И, видимо, не только свое, - негромко сказал он. - Но не стоит недооценивать меня. Я лучше знаю своего сына. И знаю тех, кто вокруг него вьется. Если этот разговор касается твоей семьи - моего будущего внука, я должен быть в курсе. Понимаешь?
Я кивнула и продолжила врать, решив, что уж сегодня он точно от меня ничего не услышит.
- Все хорошо. Правда. Просто гормоны, - сказала я, вставая с кресла прежде, чем он успел возразить. - Спасибо за заботу, Аркадий Викторович. Но мне действительно пора.
Я почти побежала к двери, спиной чувствуя его тяжелый взгляд. Уже у самого выхода он бросил мне в спину фразу, которая вжала меня в пол не хуже слов моего мужа:
- Соня… Надеюсь, ты окажешься умнее, чем я думаю.
Умнее, чем он думает… Да-да, у него уже имелось какое-то представление обо мне, и скорее всего, не слишком мне льстящее…
Я вышла в коридор, прижимая дрожащие пальцы к щекам, и быстрым шагом направилась к лифтам. Коробка с печеньем так и осталась лежать там, у двери Ильи.
И было в этом что-то до жути символичное - моя любовь, аккуратно упакованная и никому не нужная.
Вот пусть она пока и пребывает в том месте, которое ей определил мой муж. А мне нужно собраться с мыслями.
***
Аркадий Викторович еще с полминуты смотрел на закрывшуюся дверь, за которой исчезла Соня. Сухо улыбнулся уголком губ. Девочка врала - старательно, отчаянно, почти убедительно, - но врала. И это многое говорило о ней. Как минимум - что она не истеричка и не дура. Как максимум - происходит что-то такое, о чем она не хочет, а возможно, и боится говорить с отцом своего мужа.
Он вышел в коридор чуть позже - дал ей время уехать, не желая сталкиваться у лифта и продлевать неловкость, которую она София мучительно прятала. Хорошая девочка… Яркая, рыжая, теплая… Настоящая.
Коридор был пустым и наполненным тишиной, только где-то в отдалении гудел принтер. У двери кабинета Ильи что-то лежало.
Аркадий подошел ближе, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая за последние месяцы тяжесть. Он наклонился и поднял коробку - плотную, светлую, перевязанную лентой с явной претензией на эстетику. Такие вещи покупают не для себя, а чтобы доставить радость другому. Он чуть надавил пальцем на крышку - внутри что-то мягко хрустнуло, и он сразу понял: печенье.
Соня привезла домашнее лакомство мужу, оставила угощение на полу у его двери и ушла, чуть не плача.
Почему-то в том, что она пекла печенье сама, у него не было даже капли сомнения.
Он толкнул дверь кабинета Ильи без стука - и не ошибся. Сын стоял у окна и смотрел куда-то вниз, на улицу. Осанка напряженная, плечи подняты, ладони засунуты в карманы брюк.
- Илья! - позвал его Аркадий.
Тот обернулся резко, как будто ожидал нападения, и вот оно случилось. На лице на мгновение проскользнуло что-то, похожее на досаду пополам с тревогой, но тут же исчезло под светской, немного рассеянной улыбкой.
- Отец? Я думал, у тебя совещание через полчаса.
Аркадий проигнорировал то, что сказал сын. Он медленно прошел в кабинет и поставил коробку на стол - ровно по центру, так, чтобы Илья не мог ее не заметить.
- Твоя жена заходила, - сказал буднично, а сам вцепился взглядом в лицо сына.
Илья опустил взгляд на коробку. Гордеев ждал, что сейчас, в этот самый момент, в глазах сына мелькнет недоумение, может быть, растерянность или даже вопрос - а почему коробка у отца в руках, а не у Сони? Но Илья просто отвел взгляд, и Аркадий заметил, как кадык сына дернулся, словно тот поспешно сглотнул.
- Да, мы… договаривались, что она заедет, - сказал Илья. - Я просил ее об одном деле.
Это было похоже на ложь или на попытку скрыть нечто большее за простыми словами.
Аркадий слишком хорошо знал повадки своего сына. Когда Илья говорил правду, он не добавлял ненужных деталей. А сейчас зачем-то уточнил про дела - будто пытался залатать невидимую брешь в истории, о которой Аркадий пока даже не спрашивал.
- Одно дело, значит, - повторил он, не скрывая легкого скепсиса во взгляде. - А привезла она тебе, судя по всему, домашнее печенье. Собственного приготовления. И оставила его на полу перед кабинетом. Почему?
Илья нахмурился. Теперь его растерянность выглядела почти натуральной - и Гордеев догадывался о том, с чем, вернее, с кем она связана.
- Я не знаю, почему она оставила ее там, - Илья пожал плечами. - Может, спешила или ей позвонили.
- Или она что-то услышала, отчего уронила и не захотела поднимать, - подсказал Аркадий.
Повисла короткая, но отчетливая пауза. Илья выдержал взгляд отца - на сей раз куда увереннее. Потом улыбнулся, и Гордеев даже ненадолго завис. Он знал эту улыбку - обаятельную, неотразимую, ту самую, которая открывала любые двери и закрывала любые неудобные темы. Слишком много раз в жизни он видел, как сын отделывался ею от сложных разговоров.
- Пап, у нас с Соней все в порядке. Правда. Все более чем хорошо, поверь мне.
Слова прозвучали как поспешная попытка заверить в том, во что сам сын не верил ни на йоту.
- Вот как, - Аркадий хмыкнул и опустился в кресло напротив, не спросив разрешения, после чего внимательно посмотрел на сына снизу вверх. Тот остался стоять - разговор явно тяготил его. - Тогда, может, расскажешь, что здесь делала Вероника?
Илья не вздрогнул, но пальцы его правой руки чуть сжались, когда он поспешно выудил руку из кармана и занес, чтобы пригладить волосы. Аркадий заметил этот чуть нервный жест очень отчетливо.
- Вероника? - Илья усмехнулся и наконец обошел стол, садясь в кресло напротив отца. - Да, она тут была. Заходила поболтать. Мы расстались цивилизованно, пап, она иногда заглядывает, мы еще обсуждаем кое-какие общие моменты.
Снова - слишком много объяснений для вопроса, на который честному человеку хватило бы одного слова. Аркадий слушал, соединяя в голове разрозненные части паззла. Расстроенное лицо Сони, брошенная коробка. Поспешное вранье сына. И эта женщина - Вероника, которая «заходила поболтать».
- Послушай меня, Илья.
Голос его вдруг утратил всякую мягкость, и он сам почувствовал, как в груди просыпается та самая сталь, которую он годами учился сдерживать.
- Я не знаю, что именно здесь произошло. Но прекрасно осознаю две вещи. Первая: твоя жена вышла из этого коридора в таком состоянии, будто ей всадили нож под ребра. Вторая: вот это, - он кивнул на коробку с печеньем, - вещь, которую счастливая женщина не оставляет валяться на полу.
Он поднялся, а Илья продолжал сидеть, глядя не на отца, а куда-то перед собой, и лицо его сделалось странно неподвижным - как будто к прежней тревоге добавилась еще и досада на то, что его раскусили.
Аркадий направился к двери, но у порога остановился и, не оборачиваясь, добавил:
- Соня носит моего внука. И я буду следить за тем, чтобы ни она, ни ребенок не пострадали, - он помолчал. - Даже если угроза будет исходить от тебя. Имей это в виду, пожалуйста.
Он вышел, тихо притворив за собой дверь.
Нужно будет внимательнее относиться к происходящему, чтобы вовремя понять, не стоит ли брак сына под угрозой. Если сейчас Гордеев-младший поднасрет ему тем, что не сможет удержать хозяйство в штанах, нужно будет что-то с этим делать и предпринимать жесткие меры.
Но для начала - немного понаблюдать.
И потом уже решать, если понадобится. А то дело молодое, эмоций тьма. Может, сами и разберутся…
Или он ошибается?
***
Я не помнила, как доехала до дома.
Таксист что-то говорил - кажется, про пробки и погоду, - я отвечала невпопад и кивала не тогда, когда требовалось, а когда мозг выдавал запоздалую команду: «наверно, здесь надо согласиться».
Деньги перевела, даже на чай оставила, действуя на автомате, а не осознавая происходящее. Мысли мои были вовсе не здесь, не в том, что происходило в данную секунду.
Квартира встретила ощущением, что она принадлежит какому угодно миру, но только не моему. И меня накрыло. Внезапно, как будто порвалась та тонкая грань, которая удерживала на людях водопад слез.
Они хлынули сами, без спросу. Я рыдала взахлеб, усевшись прямо на пол и уткнувшись лицом в собственные колени, и даже не пыталась себя успокоить. Казалось, если я сейчас не выпущу эту боль наружу, она просто разорвет меня изнутри. Беременных, говорят, вообще нельзя расстраивать, но кто ж меня спросил?
Когда рыдания взяли паузу, я поднялась и прошествовала на кухню. Машинально налила себе стакан воды и выпила, чувствуя горечь от того, что и у меня на губах был привкус цианида.
Нужно было с кем-то поговорить и я набрала Зою. Вернее, Зои - она терпеть не могла свое паспортное имя и еще в школе приучила всех к этой интерпретации. Зои - потому что красиво, потому что не как у всех, потому что ей так захотелось. И плевать, что говорят окружающие. Я всегда завидовала этой ее черте.