Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 1)

Амели Картер

Осколки шкатулки желаний

Пролог: Завещание чудака

Моросящий осенний дождь, невесомый и назойливый, затягивал город в полупрозрачную серую вуаль. Капли, бесчисленные и монотонные, стекали по узкому карнизу окна второго этажа, отбивая призрачную дробь по жести. Этот стук сливался с неровной пульсацией в висках у Леры, создавая тревожный, навязчивый ритм. Она сидела на самом краю жесткого кожаного кресла цвета выгоревшего бордо, спина ее была неестественно прямой, плечи замерли в напряженной неподвижности. Взгляд, обычно такой цепкий и оценивающий в работе с антиквариатом, сейчас бродил по кабинету нотариуса, цепляясь за детали, чтобы не смотреть на дверь. Он скользил по потёртому ворсу персидского ковра, где в причудливых виньетках угадывались стилизованные цветы и листья, по темным корешкам одинаковых юридических томов на полках, по бледному пятну на стене от давно снятой картины. Воздух в комнате был спертым, насыщенным запахом старой бумаги, пыли, древесного лака от массивного стола и едва уловимой нотой чего-то чужого – подводного течения семи полных лет молчания. Это молчание висело между ней и пустым креслом напротив, тяжелое, осязаемое, и вот-вот должно было быть нарушено. Пальцы ее правой руки, те самые, что с ювелирной точностью складывали осколки фарфора эпохи Цин, теперь нервно теребили прядь темно-каштановых волос, убранную за ухо. Ноготь бессознательно постукивал по ободу уха – быстрый, неконтролируемый тик. Она готовилась к этой встрече как к сложнейшей, почти невозможной реставрации: с холодной методичностью, выверенным планом защиты и той ледяной дрожью глубоко внутри, которую ни при каких обстоятельствах не позволила бы себе выдать. Особенно перед ним.

Дверь открылась без предупреждающего стука, впуская в комнату порцию влажного, промозглого воздуха с лестничной клетки и его. Лера не подняла век, но все ее существо, каждая клетка, сжавшаяся в ожидании, напряглась, отреагировав на изменение атмосферы. Воздух словно сгустился, зарядился статикой давно уснувших, но не умерших воспоминаний. Она услышала шаги – не те легкие, немного размашистые шаги двадцатидвухлетнего Яна, что стучали по паркету их общежития, а другие: более тяжелые, отмеренные, владеющие пространством. Чужой шаг. Периферией зрения, словно в туманном стекле, она зафиксировала движение: темно-серые брюки, намокшие снизу от дождя, темное пальто, с которого рука в черной перчатке стряхивала капли. Он прошел к креслу напротив, между ними стоял низкий столик из темного дерева, заваленный папками с золотыми тиснеными надписями. Расстояние – не более трех метров – ощущалось как бездна, измеренная не пространством, а временем, обидой и тысячами неотправленных сообщений.

– Ян, – прошептал в ее черепе навязчивый внутренний голос, но губы, подкрашенные нейтральной матовой помадой, оставались плотно сжатыми. Она позволила себе быстрый, украдчивый, аналитический взгляд снизу вверх. Он устроился в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в запотевшее окно, где по стеклу ползли извилистые, как дороги на старых картах, струйки воды. Он сидел к ней вполоборота, профилем. Время поработало над его лицом как искусный, но беспристрастный скульптор: заострило скулы, прорезало более глубокие линии от носа к губам, наметило тени под глазами – не следы бессонницы, а скорее отметины опыта, многочисленных перелетов через временные пояса, долгих часов под чужим солнцем. Исчезла та мягкая, студенческая неопределенность в очертаниях щек и подбородка, что когда-то казалась ей такой притягательной в своей недосказанности и такой раздражающей в моменты, когда нужна была твердость. Теперь в каждом уголке его позы, в повороте головы читалась собранность человека, который многое увидел, многое пережил и, вероятно, так же много оставил за спиной. Он не смотрел на нее, и в этом была маленькая, горькая милость. Это давало ей возможность изучать его украдкой, сверять живого человека с тем призраком, что обитал в ее памяти все эти годы. Призрак, как она с холодным ужасом осознала сейчас, был лишь бледной, потускневшей от времени и слез репродукцией. Реальность оказалась сложнее, резче, незнакомее. И от этого становилось еще страшнее.

Нотариус, суховатый мужчина лет пятидесяти пяти с лицом, на котором профессиональная бесстрастность легла как маска, вошел последним, тихо прикрыв дверь.

– Прошу прощения за небольшое опоздание, – произнес он голосом без интонаций, ровным, как линия горизонта. – Непредвиденный звонок.

Он прошел за свой стол, массивный, резной дубовый монолит, и устроился в кресле с высокой спинкой. Его кабинет был квинтэссенцией подобных мест: ряды идентичных переплетов на полках, строгий порядок в расположении письменных принадлежностей, портрет неизвестного государственного деятеля в тяжелой раме на стене. Единственной нотой личного, человеческого была серебряная рамка с фотографией: сам нотариус, женщина в светлом платье и двое детей-подростков на фоне бирюзового моря. Улыбки на снимке казались такими же официальными и слегка напряженными, как и обстановка вокруг.

– Лера Игоревна Соколова, Ян Викторович Барский, – начал он, надевая очки в тонкой металлической оправе. – Благодарю вас, что нашли возможность прибыть в столь ненастный день. Процедура оглашения не займет много времени. Мы собрались здесь для исполнения последней воли вашего общего знакомого, Антона Сергеевича Завьялова.

Имя, произнесенное вслух четким, лишенным эмоций голосом, упало в густую тишину комнаты, словно камень, брошенный в черную, стоячую воду забытого колодца. Звуковая волна докатилась до Леры, заставила ее слегка вздрогнуть. Антон. Их Чудак. Человек, чья коллекция странностей не умещалась в двух комнатах его квартиры, чей смех на студенческих вечеринках перекрывал музыку, кто знал в городе все подворотни и крыши, и всегда, всегда появлялся в самый неожиданный и часто самый нужный момент. Его смерть от внезапного, молниеносного сердечного приступа месяц назад казалась чудовищной ошибкой мироздания. Он был младше их обоих, вечный двигатель с безумными идеями и заразительной энергией, казалось, обманывавшей саму смерть. Лера узнала о случившемся из короткого, сухого сообщения в общем чате выпускников факультета. Она не поехала на похороны, сославшись на срочный, неотложный заказ от важного клиента. Правда, которую она не признавалась даже себе в полной мере, заключалась в том, что она смертельно боялась увидеть там Яна. Боялась этого публичного, окончательного столкновения с прошлым в месте, где прошлое хоронят в землю, закапывают под ритуальные слова и венки.

Ян, как она позже мельком увидела в том же чате, физически не мог присутствовать – он находился в командировке где-то под Бангкоком, занимаясь поставками редких материалов. Теперь же они сидели здесь, в этом пахнущем пылью и формальностями кабинете, друг напротив друга, благодаря посмертной воле того, кто когда-то был не просто свидетелем, а почти соучастником их любви и, как они оба полагали, их окончательного краха.

– Завещание Антона Сергеевича составлено в полном соответствии с законодательством, надлежащим образом заверено, – нотариус монотонно бубнил, перелистывая плотные, шуршащие страницы. – Споров о наследстве не предвидится, поскольку, кроме вас двоих, указанных в особом распоряжении, ближайших родственников у наследодателя не имеется. Основное имущество – а именно квартира в центре, автомобиль марки «Volkswagen Golf» прошлой модели, а также денежные средства на счетах – распределено между рядом благотворительных организаций, полный список которых прилагается к копии документа. Однако, – он сделал небольшую, но ощутимую паузу, снял очки и посмотрел поверх них сначала на Леру, затем на Яна, – существует один отдельный, особый пункт. Пункт, касающийся исключительно вас обоих. Совместно.

Лера почувствовала, как холодная, тяжелая волна прокатилась от основания позвоночника к затылку и обратно, сводя внутренности в ледяной узел. Она непроизвольно свела пальцы в замок на коленях, чтобы скрыть их дрожь. Ее взгляд, против воли, метнулся в сторону Яна. Он перестал рассматривать дождь за окном. Теперь его серые, ставшие такими непроницаемыми глаза были прикованы к нотариусу. Все его тело замерло в состоянии предельной концентрации, как у хищника, уловившего первый, еще неясный звук потенциальной добычи или опасности. Только легкое движение кадыка, когда он сглотнул, выдавало внутреннее напряжение.

– Какой именно пункт? – спросила Лера, и ее собственный голос прозвучал для нее чужим, хрипловатым, будто она долго не пользовалась им по прямому назначению.

– Антон Сергеевич завещал вам, Лера Игоревна и Ян Викторович, один конкретный предмет. В совместное владение. Как единым, нераздельным наследникам, – нотариус отложил очки в сторону и сложил руки перед собой на столе. В его взгляде, обычно таком отстраненном, промелькнула искорка неподдельного, живого любопытства, смешанного с легким недоумением. Видимо, и в его практике такое было нечасто.

– В совместное владение? – медленно, растягивая слова, переспросил Ян. Его голос был низким, бархатистым, но в нем, как натянутая струна, звенела та же неестественная нота, что и в ее вопросе.