Амели Чжао – Песнь серебра, пламя, подобное ночи (страница 13)
Лань испытывала подобный страх только однажды. Ин шагнула вперед. У нее не было ничего; она с распущенными волосами дрожала в своем скудном наряде для выступлений. Срывающимся голосом, неуклюже коверкая элантийский язык, она сказала:
– Пожалуйста, господин… Пожалуйста, оставьте ее в покое!
Зимний маг взглянул на девушку безжизненным взглядом и поднял руку. Следующие события разворачивались медленно, очень медленно.
Лань почувствовала дрожь в воздухе – невидимая энергия, почти как свист кнута, бросилась к Ин.
На теле девушки, от шеи до самого живота, появился порез. Из него полились красные слезы, стекающие по платью и собирающиеся лужицей у ног. Губы девушки приоткрылись от удивления.
Она рухнула, медленно, как последний лепесток на цветущем дереве.
Зимний маг снова повернулся к Лань.
Внезапно на нее упала тень, налетел пронизывающий до костей ветер.
Кто-то в развевающемся за спиной плаще, настоящее воплощение ночи, перешагнул через то место, где она лежала. Полуночные глаза, тверже обсидиана.
Он поднял руку.
Снял свою черную перчатку.
И из кончиков его пальцев вырвался свет.
Это был придворный пес. Тот, в которого она швырнула чайную чашку.
Он так резко изменился. Если раньше его движения были тонкими и плавными, как песня, то теперь они стали резкими, обжигающими и острыми, как меч.
Хин взмахнул руками в воздухе. Это движение напоминало позу из боевых искусств. Лань моргнула; казалось, что, пока ее разум пытался наверстать упущенное, время возобновило свой ход. В следующее мгновение пламя вырвалось из рук хина, охватив лестничную площадку и заслонив все: королевского мага, столпотворение в чайном домике и Ин… безжизненное тело Ин.
Хин повернулся к Лань, и она мельком увидела его лицо: красивое, ужасное и яростное, как штормовая ночь. Со струйкой крови. Он что-то говорил, его губы двигались быстро, настойчиво, но в голове Лань слова расплывались. Кое-что другое привлекло ее внимание.
В воздухе перед ними светился иностранный иероглиф, который
Это зрелище вызвало воспоминания о падающем, как пепел, снеге, о красном бьющемся сердце, истекающем кровью под мелодию сломанной лютни. Это было нечто невероятное.
Хин помог ей встать, обняв ее талию и поддерживая за локти, а после наполовину спотыкаясь, наполовину волоча, повел ее по коридору. Мир ускользал, как если бы она выпила слишком много чашек ликера.
Они ворвались в комнату цветов персика. Парень замедлил шаг и повернул ладонь к окнам. На этот раз Лань не моргнула.
Хин выводил пальцем плавные штрихи в воздухе. Движение было элегантным и до жути похожим на то, как ее мать занималась каллиграфией. Воздух над окном покрылся рябью и замерцал. С каждым взмахом руки хина появлялись сверкающие дорожки света, и на этот раз они казались написанными на стекле. Иероглиф, если Лань не изменяла память, отличался от предыдущего.
Она наблюдала за нанесением последней черты: круг, охватывающий неизвестный ей знак. Как только конец встретился с началом, по комнате прокатилась ударная волна.
Стекло разлетелось вдребезги, а осколки, описав в воздухе дугу, посыпались вокруг них дождем.
Тогда парень повернулся, чтобы посмотреть на нее. В этот момент его глаза завладели миром Лань.
– Если хочешь жить, – тихо сказал он, – придется пойти со мной.
Хотела ли она жить? Скольких жизней стоила ее собственная?
– М-мои друзья… – Ее голос был тихим и жалким.
Мама однажды сказала ей, что, став взрослой, она будет защищать тех, кого любит.
Вместо этого она позволила им всем умереть.
Взгляд хина был жестким, непреклонным, а его хватка на ее талии крепкой.
– Ты ничего не сможешь для них сделать, – продолжил он тем же ровным, отрывистым голосом. – Они мертвы.
В коридоре послышались шаги.
Хин посмотрел на дверь позади них.
– У нас мало времени, – сказал он и решительным прыжком взобрался на подоконник. Пока они балансировали на нем, улицы внизу казались далеким потоком призрачных огней и размытого движения.
– Подожди. – Он притянул ее ближе к себе. Одной рукой придерживая ее за талию, другой он осторожно, чтобы не задеть ран от осколков фарфорового чайника, сжал ее запястье. Лань напряглась, вспомнив, как посетители чайного домика тянули к ней свои похотливые ручонки.
Прикосновение этого парня было легким и вежливым, а его пальцы – теплыми.
Краем глаза Лань увидела фигуру, появившуюся у раздвижных дверей комнаты цветов персика.
Девушка повернула голову, чтобы оглянуться. Последним, что она увидела, был таивший в себе обещание зимний взгляд королевского мага Элантии.
Он найдет ее.
И поступит с ней так же, как поступил со всеми, кого она любила.
Мир накренился, а затем они начали падать.
6
Практики, подозреваемые в использовании любой формы демонических сил, должны быть подвергнуты допросу, наказанию или смертельной казни от имени Императорского двора.
Цзэнь не был готов к подобному.
Поначалу практика представляла собой деликатное взаимодействие между миром природы, духов и древними шаманами каждого из Девяноста девяти кланов. Объединение кланов в Первое царство и установление относительного мира и экономического процветания породили бесчисленное количество практик. Ценность образования росла, а вместе с ним возникли Сто Школ. Искусству практик обучался любой, кому повезло родиться с талантом контролировать ци, естественный поток энергий в мире. Ци существовал повсеместно, но мог быть использован лишь немногими избранными.
Но учителей и учеников Ста Школ, с их разнообразными практиками, объединяло одно: практик должен был работать в гармонии с потоком мирских энергий вокруг него и при необходимости взывать к ним. Баланс и гармония являлись ключевыми принципами этого Пути.
Практика не предназначалась для использования во вред.
Даже когда Срединное царство под императорским контролем пыталось обуздать практику, даже после того, как Последнее царство уничтожило Девяносто девять кланов и вычеркнуло практики из истории, подобный образ мышления все еще оставался в основе культуры Хин. Возможно, именно поэтому оставшиеся практики, служившие при Императорском дворе и в Армии императорских Драконов, так легко проиграли королевским магам Элантии.
Цзэнь считал себя преданным последователем искусства практик, но он нечасто выпадал из окна трехэтажного здания. Это требовало определенной импровизации.
К сожалению, он относился к тем, кто строго следовал правилам и совсем не любил импровизировать.
Воздух свистел в ушах, девушка кричала, а небо и звезды в беспорядке кружились у него над головой. Цзэнь вскинул руку и потянул за укоренившиеся в его сознании за годы учебы и практики нити печати, сплетая воедино ее штрихи. Это заклинание привязало их к деревянному балкону наверху и помогло не столкнуться со стремительно приближающейся землей.
Они замедлились, как только он закрыл печать. Земля поднялась им навстречу, приземление получилось жестким, но не смертельным.
Цзэнь неуклюже выпрямился. Рядом с ним, распростершись, на улице лежала девушка. Полы ее скромного платья для выступлений расстелились поперек дороги, привлекая взгляды прохожих. Она лежала неподвижно, как будто и не собиралась вставать.
В любом другом случае Цзэнь не стал бы раскрывать свою личность певичке, работающей по контракту в каком-то высококлассном борделе элантийской крепости.
Но обычные певички не убивали элантийских солдат за долю секунды. Цзэнь почувствовал заметную только опытным практикам волну ци, она зародилась на нижнем этаже и пронеслась по чайному домику. Ци, полная теней и мрака, энергия инь без баланса.
Та самая ци, по следам которой он шел от лавки старика Вэя, та самая энергия, чей поток стал слишком слабым, чтобы он мог отследить его в переполненном посетителями чайном домике.
Проблема заключалась в том, что эту ци почувствовал не только он. Наверху в разбитом окне появилась тень, свет фонаря окрасил ее бледную броню в красный цвет. Силуэт поднял руку, и воздух вокруг него задрожал.
Запах горящего металла сдавил Цзэню горло.
Магия. Элантийская металлическая магия.
В то время как практики хин заимствовали энергию ци у элементов природного мира, элантийские маги для создания своих заклинаний использовали металлы. Насколько Цзэнь знал, у каждого металла имелись свои сильные и слабые стороны, а элантийские маги рождались привязанными только к одному виду, который после носили на предплечье.
Цзэнь предполагал, что очень не многие обладали способностью работать сразу с несколькими металлами.
Охотившийся на них маг принадлежал к редкому классу, известному как Сплав. Чем больше металлических браслетов носил Сплав, тем большим количеством металла он мог управлять и тем более могущественным считался.
Предплечье этого мужчины было радугой из руд. У Цзэня не имелось никакого желания встречаться с ним в бою, особенно с грузом в виде девушки, которая разбила фарфоровую чашку о его голову.