Аманда Уильямс – Профиль незнакомца (страница 28)
Убийца называл его в письме только по имени. Вновь нечто, указывающее на знакомство, даже привязанность. Это нечто реальное или же символическое?
И Уильям Лабрек.
Нет, черт возьми, я еще даже не начала; но в тот момент, когда увидела Лабрека в том домике, я поняла, что это ты побывал там до меня. Я увидела твои отметины на нем повсюду. Зачем ты их переворачиваешь? Раузер как-то раз спросил меня об этом. Ответа у меня все еще не было.
Я достала блокнот и составила еще один список жертв в порядке их убийства, затем добавила столбцы с датой, местом – гостиная, кухня, гостиница, загородный домик, – причиной смерти, временем смерти, числом предсмертных и посмертных ранений и примерное время жизни после первого нападения по данным вскрытия. Галочкой пометила жертв, имевших отношение к гражданскому праву. Звездочка рядом с именем Брукса была призвана напоминать мне о сексуальном контакте.
Я прочертила стрелку от первого имени, Энн Чемберс, до последнего, Уильям Лабрек. Оба стали жертвами невероятной ярости, оба были жестоко избиты тяжелым инструментом, оба скончались от ударов тупым предметом. Были ли эти двое лично знакомы с убийцей? Друг с другом? Я попыталась вспомнить детали дела Энн Чемберс. Я ознакомилась с полицейским досье, отчетами о вскрытии и с места убийства, с фотографиями, изучила вещдоки. Установлено, что место убийства и место, где найдено тело, совпадают, что типично для данного преступника. Убийство Энн произошло в ее комнате в общежитии и отличалось особой жестокостью. На ее шее и запястьях были глубокие следы от лигатур, и ее с такой силой били лампой, что раздробили кости лица и черепа. Я подумала про лицо Лабрека, про окровавленную скалку. Лишь в этих двух случаях было найдено оружие. После того как каждая жертва была избита до полубессознательного состояния и не оказывала сопротивления, убийца связывал ее и начинал то, что – как мы теперь знаем – было для него ритуалом: наносить удары ножом и кусать половые области тела. Но в случае с Энн Чемберс, первой жертвой, все было иначе. Жестокость не ограничилась лишь поясницей, ягодицами и внутренней поверхностью бедер. Влагалище Энн расковыряли ножом. Ей отрезали клитор и соски. Судмедэксперт насчитал более сотни ножевых ран – невообразимая ярость и похоть, безумие, какого мы не видели ни в одной из четырех более поздних сцен, как будто в этом первом убийстве была некая прижизненная связь, некая неописуемая ненависть и злость. Мне нужно было сравнить лабораторные отчеты о Лабреке, чтобы увидеть, так ли глубока тема надругательств над ним.
Убийца Дэвида Брукса был не похож на убийцу Энн Чемберс. Этот быстро и бесшумно покончил с Бруксом сзади, а затем прикрыл его тело, чтобы защитить его достоинство. Не было никаких вещественных признаков, указывающих на какое-либо садистское поведение. Для садиста главное – это страдания жертвы, сексуальное возбуждение от ее ужаса и боли. Садистское поведение, по определению, не может включать в себя посмертную деятельность, ибо жертва больше не в сознании, не может страдать, не может просить или взывать к своему мучителю. Все укусы и ножевые ранения половых органов Брукса были посмертными. Дэвид не мог ощущать их боль. Значит, их целью было нечто другое, нечто сексуальное и ритуальное, нечто, чего жаждал убийца.
Энн Чемберс мучилась больше: она дольше оставалась в живых и подвергалась жестокому сексуальному насилию. Лабрек был так сильно избит, что я с трудом узнала месиво, в которое превратилось его лицо. Брукс пострадал меньше. Он был единственным из троих, кто имел отношение к гражданскому праву, но у всех имелась одна общая черта: типичный почерк Уишбоуна, нанесение колющих ран и укусов в одни и те же части тела. Что все это значило?
Я откинулась назад и закрыла глаза. Я должна поговорить с Раузером. Интересно, прочел ли он свою копию третьего письма Уишбоуна и что он о нем подумал? Я молилась о том, лишь бы она еще не попала в газеты. Страх нарастал, пока не превратился в моем горле в наждачную бумагу.
Глава 18
С идущих на юг полос шоссе I‑85, всего в паре миль к югу от центра города и Тернер-Филд, аэропорт казался светящимся пятном в далеком, исполосованном реактивными струями самолетов небе. Аэропорт Хартсфилд-Джексон в Атланте – это гигант, многолюдный город внутри мегаполиса, район без постоянных обитателей и сердца, город безымянных прохожих и отличное место, где можно легко слиться с толпой.
Хартсфилд-Джексон ошеломляет. То самое место, где в наши дни нам беспрестанно твердят быть бдительными, одновременно делает эту бдительность практически невозможной. С самого первого момента, когда раздвижные стеклянные двери пропускают вас в огромные терминалы, вы попадаете в мир радиообъявлений, стендов с инструкциями, записанных сообщений, траволаторов, баров и залов ожидания, эскалаторов, видеоэкранов, зон досмотра, магазинов, еды, подземных поездов, гула голосов сорока трех тысяч работников, солдат, копов, ищущих бомбы собак и путешественников. Один из самых загруженных международных аэропортов в мире во всех неправильных местах медлителен, как черепаха, а в остальном это вихрь информации, звуков и света. Если только вы здесь не для того, чтобы понаблюдать, пока другие поглощены своими делами. Собственные заботы путешественников отвлекают, и они лишь смутно осознают окружающих, несмотря на новые угрозы и повышенное внимание. Благодаря нехитрым уловкам по изменению внешности – очкам, бейсболке, простой одежде, ничем не примечательной по рисунку и цвету, – можно пройти мимо близкого знакомого незамеченным или задержаться в том же газетном киоске и не быть узнанным.
В таком месте люди не смотрят друг на друга. Они видят категории и стереотипы – путешественник, покупатель, полицейский, бизнесмен. Быть невидимым в общественном месте, таким как это, очень просто.
В паре сотен ярдов от выхода на посадку, куда я прибыла с другими пассажирами рейса из Денвера, коридор зала «В» резко нырнул вниз, к крутым эскалаторам, что вели к подземным тротуарам и поездам. С высоты медленно движущихся металлических ступеней я разглядывала людскую толпу. Меня этому обучали. Я умела уловить внезапное движение, странную походку, шаги, что-то необычное в толпе, или чей-то слишком пристальный взгляд. На мне были джинсы «Ливайс» и пуловер без рукавов, и все же температура тела по ощущениям подскочила до двухсот градусов еще в самолете и до сих пор не нормализовалась. На плече у меня был ремень компьютерного чехла из черной кожи. Согласно табло над головой, до прибытия следующего поезда оставалась одна минута. Я чувствовала его приближение под сланцевыми полами в транспортном вестибюле: едва ощутимая вибрация, сопровождаемая приглушенным грохотом за мгновение до того, как состав вкатился в тупик и стеклянные двери с шипением открылись.
Я быстро юркнула в толпу, чтобы успеть к поезду, пока двери снова не захлопнулись, и для равновесия схватилась за одну из вертикальных стоек в центре вагона. Мой взгляд скользнул по вагону. Нетрудно было предположить, что эгоист, вуайерист, жестокий социопат, вроде того, которого мы искали, хотел бы увидеть меня, когда я вернулась. Хотел бы изучить мое лицо на предмет страха или стресса. Его игра – а это была игра – на самом деле заключалась в том, чтобы отравлять и калечить жизни других людей. Теперь этот убийца держал в петле связи и Раузера, и меня. И был не прочь какое-то время поиграть с нами в кошки-мышки. Я действительно чувствовала, что кто-то следит за мной, или это была просто реакция на полученное мною письмо? В самолете я перечитывала его снова и снова, и его было достаточно, чтобы волоски на моих руках встали дыбом.
Мне предстояла долгая прогулка по аэропорту и бетонным парковкам долговременной стоянки. Они даже днем выглядят темными и непривлекательными, но сразу после полуночи, когда воздушное движение минимально, когда стук колесиков моего чемодана по неровному бетону лишь время от времени прерывал призрачный вой реактивного двигателя, ощущение было… зловещее, будто кто-то вот-вот выпрыгнет на тебя из кустов. О’кей, я понимаю, в аэропорту Хартсфилд-Джексон нет кустов. Дело в том, что я была уже не в состоянии отличить реальную опасность от воображаемой.
«Неужели я следующая?» – все время думала я. Нет. Я не вписывалась в профиль жертвы, но, с другой стороны, что на самом деле требовалось преступнику? Как он выбирал своих жертв? У нас имелась лишь одна связь с некоторыми из жертв, но не со всеми, этого было недостаточно, чтобы понять процесс выбора. Я заставила себя двигаться спокойно, в обычном темпе, не оборачиваясь. Просто добраться до своей машины. Время от времени я слышала, как захлопывалась дверца или оживал двигатель. Каждый звук казался усиленным. Что вообще ему нужно? Он уже упустил шанс – по крайней мере, так он хвастал на месте убийства Лабрека. Неужели все дело в слежке? Слежка была топливом. Она давала силу и власть.