Аманда Проуз – Дитя клевера (страница 82)

Гигантский вентилятор медленно вращался под куполообразным потолком, разгоняя полуденный зной, обдавая свежей прохладой все те красивые вещи, которые в изобилии теснились на инкрустированных столах в форме полумесяца: огромные настольные лампы на фарфоровых подставках, расписанные в китайском стиле, с плетеными конусообразными абажурами, многочисленные фотографии в серебряных рамочках, на которых были запечатлены широкоплечие мужчины, облаченные в военную форму. Рядом посверкивали хрустальные графины, и на широком горлышке каждого из них болталась серебряная бляшка с названием напитка.

Но вот экономка снова появилась в холле.

– Следуйте за мной! – коротко бросила она Симону.

Он едва поспевал за проворной старушкой, ступая своими огромными ножищами по паркету. Распахнулись широкие двойные двери, и они очутились в просторном кабинете, по центру которого возвышался необъятных размеров письменный стол. Вдоль стен теснились стеллажи, уставленные книгами в кожаных переплетах и различной периодикой. Несколько больших кожаных кресел, и возле каждого из них примостились журнальные столики. На них тоже было полно всяких красивых предметов. Так, на одном стояла изысканная хрустальная ваза с фруктами, а рядом лежала любопытная медная штуковина, скорее всего, какой-то корабельный прибор.

На бюро с обтянутым кожей верхом царил идеальный порядок. Аккуратная стопка чистой бумаги лежала в плетеной корзинке. Рядом – роскошный чернильный прибор: пресс-папье с отделкой из кожи, набор классических перьевых ручек «Монблан», массивная хрустальная чернильница, инкрустированная латунью, заполненная до краев чернилами. У края стола примостилась огромная настольная лампа, тоже отделанная латунью, и тут же целая батарея подставок для карандашей. Симон невольно обратил внимание на то, что все карандаши безупречно заточены. Заметил Симон и стеклянную витрину, висевшую на одной из стен. Не очень большая по своим размерам, но и хранился там всего лишь один-единственный предмет: бархатная лента. Когда-то, давным-давно, она была алой, но со временем выцвела, поблекла на солнце и приобрела темно-розовый оттенок.

Кабинет выходил окнами в сад. Высокие шторы были раздвинуты, створки окон распахнуты, что создавало ощущение единого пространства. Широкие листья папоротников, растущих под окнами, доверчиво заглядывали в комнату в поисках живительной прохлады и тени. Крытая галерея тянулась и вдоль тыльной стены дома. Именно там, на верхней ступеньке крыльца, восседал майор Соломон Арбутнот. Он сидел, повернувшись спиной к дому. Вот он вскинул вперед руку и поманил к себе красавца павлина, который с важным видом расхаживал по лужайке, не обращая никакого внимания на хозяина и на его протянутую руку с зажатым в ладони лакомством.

Симон растерянно замер на пороге, не зная, чего ожидать от встречи. Но главное, наставительно заметил он сам себе, не поддаваться сиюминутным разочарованиям. Ведь может статься, что тот образ, который он уже создал в собственном воображении, имеет мало общего с реальным прототипом. Вот и первый повод уже есть. На вид Соломон Арбутнот был гораздо меньше, чем представлялся. Худощавый, жилистый… но ничего довлеющего ни в плане роста, ни в плане стати.

– Проходите и садитесь! – не поворачиваясь, бросил майор. Голос скорее равнодушный. Непонятно, рад ли он этой встрече или ему все равно.

Симон молча прошествовал на крыльцо и тоже уселся на верхнюю ступеньку, обхватил колени руками, а свои огромные ноги, обутые в деревянные сабо, удобно свесил вниз. Потом внимательным взглядом окинул профиль отца. Уже не молод, бесспорно, но черты лица по-прежнему красивые, и морщин почти нет. Пожалуй, ему не дашь и половины его лет. Седые волосы подстрижены коротеньким ежиком, и плечи широкие… разве что спина немного согбенная, верный признак того, что человек много работает за письменным столом, просиживая порой за бумагами до самой зари. Светлые льняные брюки плотно облегают бедра, на ногах – хлопчатобумажные носки и рыжевато-коричневые туфли-оксфорды на шнурках.

– Думаете, подойдет к руке? – поинтересовался Симон, с любопытством глядя на процесс приручения павлина.

– Надеюсь, когда-нибудь подойдет… Возможно… но не сегодня… Медленно, медленно… Все надо делать медленно, не торопясь.

Майор повернулся к священнику лицом.

– Вы со мной согласны, ваше преподобие?

Симон молча кивнул головой.

– Я читал о вашем проекте. Вы затеяли благородное дело… Сколько сейчас детишек в вашем центре?

– Около двадцати. Но ведь каждую неделю эта цифра будет меняться, вы же понимаете…

Соломон согласно кивнул.

– Понимаю! Так оно, скорее всего, и будет. Ко мне в поисках финансовых средств?

Симон издал короткий гортанный смешок.

– Мы постоянно пребываем в этих поисках. Но сегодня я пришел к вам по другому поводу.

Соломон улыбнулся.

– Что ж, это приятно. Как вам у нас? Вам удалось создать для этих детишек счастливый дом?

– Кажется, да. Финансовых проблем у нас, конечно, хоть отбавляй, мы не очень богаты. Но, кажется, это никак не сказывается на общей атмосфере. Детишки счастливы.

– А настоящее счастье и не купишь за деньги! – заметил Соломон. – Здание, стены, крыша над головой, щедрая финансовая помощь – это не самое главное…

– Согласен! Но все же общественная поддержка нашего проекта тоже очень важна. Вот потому-то я и решил зайти к вам, представиться…

– А уже в следующий раз вы придете просить денег, да? – перебил его Соломон.

– Пожалуй, что так!

И оба рассмеялись одинаковым гортанным смехом.

– Не хотел мешать вам и вашим близким, но так вышло…

– Да ведь близких-то и нет! – снова перебил его Соломон. – Разве что я, Пейшенс и Миссис Харрисон!

Соломон махнул рукой в сторону павлина.

– Миссис Харрисон?

– Ну да! – улыбнулся Соломон. – Давняя традиция в нашем Жасмин-Хаусе. Все павлины-самочки носят у нас имя Миссис Харрисон.

Соломон извлек из кармана белоснежный носовой платок и приложил его к глазам.

Симон сделал глубокий вдох. Кажется, наступает момент истины… Самое время рассказать майору о главной цели своего визита. Представиться, сказать, что ему просто хотелось лично познакомиться с человеком, который является его родным отцом.

– Вам нравится сад? Садоводство вообще? – неожиданно спросил его майор. Кажется, благоприятный момент для судьбоносного разговора безвозвратно упущен.

Симон задумался.

– Конечно! Как можно не любить сад? Но, к сожалению, так сложилась жизнь, что я нигде не задерживался подолгу. А потому у меня попросту не было возможности полноценно заниматься садоводством: сажать растение, наблюдать за тем, как оно растет и развивается. А сейчас у себя в миссии мы разбили огород, выращиваем все то, что можно употреблять в еду. И практично, и экономично… А на остальное нет ни времени, ни места, к слову говоря. Так что я даже не мечтаю о такой роскоши, как разведение цветов.

– А для меня мой сад – это самая большая радость. Можно сказать, кусочек рая здесь, на земле… мой оазис…

Симон молча кивнул в знак согласия. Он взглянул на старика и вдруг понял, что напрасно явился к нему из прошлого. Напрасно ради собственного любопытства вознамерился потревожить мир и покой этого одинокого человека, нарушить хрупкое равновесие его земного существования, которое он ныне делит с любящей его Пейшенс и горделивой Миссис Харрисон, очередной представительницей павлиньего царства.

Симон поднялся со ступенек, стряхивая пыль со своих брюк.

– Что ж, мне пора! Я ведь действительно заглянул только для того, чтобы лично засвидетельствовать вам свое почтение. Не смею более занимать ваше время. Рад был познакомиться с вами, сэр!

Майор тоже встал и протянул руку для рукопожатия. Симон осторожно пожал его руку. Он мельком взглянул на запястья. Точь-в-точь, как и положено у отца и сына. Одна кровь!

– Пожалуйста, впредь обращайтесь ко мне просто Сол. Это короче. Кстати, Соломон означает вестник мира.

– Но правильно ли это будет? Вы ведь старше меня! – нерешительно улыбнулся Симон. – А Соломон – это очень красиво.

Ни отец, ни сын и понятия не имели о том, что если бы не слезы, душившие в тот момент Дот и мешавшие ей говорить громко и четко, если бы не враждебное безразличие монахини ко всему, что связано с появлением очередного младенца на свет, они оба носили бы одинаковое имя – Соломон.

Сол взглянул прямо в лицо священнику, все еще не выпуская его руки из своей. Вот она, та самая секунда, которая может круто изменить жизни их обоих. Он положил сверху свою вторую руку, сжав ладонью руку священника. А потом произнес медленно, четко выговаривая каждое слово, и слезы градом хлынули из его глаз:

– Боже мой, Боже! У тебя же ее глаза, сынок!