Аманда Проуз – Дитя клевера (страница 49)
Мать подошла к ней поближе и стала расстегивать верхнюю пуговицу пальто, словно она маленькая девочка. Но Дот отстранила ее руку, сама сняла пальто и повесила его на вешалку. Ощущение того, что она чужая в этом доме, не проходило. Случайный гость, вот кто она здесь! Гость, который ждет, чтобы его пригласили пройти дальше.
Ди взглянула на старшую сестру и рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.
– А у Дот сиськи мокрые! Сиськи потекли!
Дот глянула себе на грудь. На блузке четко обозначились два влажных круга.
– Я его в это время кормила! – тихо проронила Дот, и две крупные слезы выкатились из глаз и тут же добежали до уголков губ.
Джоан глянула на нее затравленным взглядом. Потом с трудом выдавила из себя порцию воздуха. «Значит, то был мальчик!» Мальчик, живой человечек… Такого не спрячешь, не укроешь от посторонних глаз… Ее внук!
Лежа на кровати в своей комнатушке, Дот массировала рукой свое горло. Всего лишь несколько часов тому назад она вот этой же рукой прижимала к себе сына. Потом она вспомнила, как теребила себя за шею миссис Дьюбос в нетерпеливом ожидании встречи со своим будущим ребенком, горя желанием побыстрее взять приемного сына на руки. Да, отныне ее руки станут купать малыша, кормить его, менять подгузники, переодевать на ночь, эти руки станут качать его колыбель, отгоняя прочь дурные сны. Они будут радостно всплескивать, когда у мальчика прорежется первый зубик или когда он самостоятельно сделает первый шаг. Дот перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, чтобы слезы, обильно лившиеся из глаз, стекали прямо в перьевую набивку. Забыться бы сейчас навсегда, подумала она. Не просыпаться никогда!
На следующее утро, туго перепеленав свою грудь бинтами и шерстяным шарфом, Дот сползла по лестнице в заднюю комнатку. Когда она была здесь в последний раз? В тот уже далекий вечер, когда решалась ее судьба. Когда ей сообщили, что она поедет в Баттерси. А как бы все сложилось, если бы они тогда заявили ей: «Выметайся вместе со своим ублюдком из нашего дома, и мы тебя знать не знаем!» Может быть, ей стоило тогда проявить больше твердости? Сопротивляться до последнего? Хотя… какая сейчас разница? Она сломлена, уничтожена и разбита. Горе не только согнуло ее физически, оно сокрушило ее всю, наложило свой мрачный отпечаток на все ее мысли, мешая думать о чем-то другом. Раньше Дот и представить себе не могла, что на свете есть такое всеобъемлющее, такое огромное горе. И как можно жить с такой тяжестью на сердце? Уж лучше бы оно взяло и остановилось.
Отец стремительно вошел в комнату и замер у порога. Вид дочери потряс его. По его лицу разлилась жалость.
– Здравствуй, Дот! Значит, вернулась, – растерянно промямлил он и потянулся к жестянке, в которой хранил свои самокрутки.
Дот молча кивнула.
– А ты… – начал он и запнулся, нервно сглотнув слюну.
«И чего это он так нервничает?», – раздраженно подумала Дот. Интересно, что он хотел спросить у нее? «Все еще злишься? Сильно переживаешь? Плохо все перенесла? Расстроена? Убита горем? Все вместе, папа! Все вместе!»
– Садись за стол, Дот! – разрядила атмосферу мать, придвинула к ней тарелку с тостом и жареными яйцами и тут же скрылась на кухне, чтобы заварить чай. Дот села за стол, взяла в руку вилку и уставилась на тарелку с видом человека, не понимающего, что ему делать дальше.
Джоан поставила перед ней чашку с чаем.
– Не проголодалась, дорогая?
Дот безмолвно взглянула на мать. Ну и что из того, что проголодалась? Все равно ведь кусок не лезет в горло. Там словно кляп какой-то торчит, не позволяя глотать пищу.
Она отхлебнула немного чая. Родители уединились на кухне, о чем они там беседовали, сказать было трудно. Их голоса едва долетали до комнаты, в которой осталась Дот. Единственное, что она услышала, так это то, как отец отчетливо произнес:
– Совсем не в себе! Чокнулась, что ли?
И кажется, впервые за всю свою жалкую жизнь ее отец был очень близок к истине.
Целых десять дней Дот провалялась в кровати. Одна. У нее не был сил на разговоры с кем бы то ни было. Ей не хотелось есть, и стоило ей взглянуть кому-то в глаза, как ее тотчас же начинало трясти. Она таяла буквально на глазах. Отовсюду торчали одни кости, и ночами она беспокойно ворочалась с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, и все никак не могла найти нужного положения, цепляясь то тазом, то своими худыми ягодицами, то голенями прямо за остов кровати. Тонкий матрас никак не спасал от таких прикосновений. Груди вначале воспалились, набухли, продолжая исправно выдавать никому не нужное молоко. Все старые тряпки, фланелевые ночные рубашки – все было постоянно мокрым. Но постепенно молоко стало уменьшаться в своих количествах, а потом и вовсе пропало. И это вызвало у Дот новый взрыв отчаяния. Ведь именно с этого момента она уже физически перестала быть матерью Соломона. Связь между ними оборвалась окончательно. Раньше, лежа в кровати, она рисовала в своем воображении всяческие фантастические картины. Вот Дьюбосы внезапно появляются на пороге их дома, вручают ей из рук в руки прогулочную коляску, а в ней лежит ее сын, облаченный в голубой прогулочный комбинезон, и немного хныкает, потому что уже успел проголодаться и хочет есть. Мальчик плачет до тех пор, пока она не берет его на руки и не прижимает к своей груди. И все у них будет хорошо… до тех пор, пока она будет гладить его по головке и слегка взъерошивать ладонью его темные кудряшки. Но теперь молоко у нее пропало, и фантазировать больше было не о чем.
Однажды утром, когда Дот, с трудом переставляя ноги, спустилась вниз, на кухню, чтобы вскипятить себе немного чаю, со двора неожиданно зашел отец. Они с отцом все еще испытывали некую неловкость, случайно сталкиваясь друг с другом. Дот вообще сомневалась в том, что она сумеет когда-нибудь забыть те жестокие слова, которые бросил ее отец в разгар их ссоры. Они до сих пор жгли ее каленым железом, оставляя незаживающие раны на сердце и в голове. При виде отца она лишь поплотнее запахнула полы халата, словно халат – это ее последняя защитная линия, и безмолвно уставилась в пол.
– Посмотри, что я только что нашел! – Отец с улыбкой протянул к ней руку.
Дот глянула на его ладонь. Там лежала огромная морская раковина, которую когда-то, давным-давно, дедушка подарил ей, тогда еще совсем маленькой девочке. Дот была уверена, что эта раковина исчезла бесследно.
– Я, должно быть, отнес ее в сарай, и она провалялась там с прочим мусором много лет. Вечно она мне попадалась под ноги! Однажды чуть не упал, споткнувшись. А в другой раз она отскочила из-под ноги и угодила прямо мне в лоб. – Отец рассмеялся и замер в ожидании ответной реакции дочери.
Дот не обронила ни слова в ответ. А ведь случись эта находка несколько месяцев тому назад, и все было бы совсем по-другому. Она представила себе, как бы они принялись подкалывать друг друга, шутить, смеяться.
«Кто знает, папочка, может, она хотела перетряхнуть твои мозги в лучшую сторону!»
«Ах ты негодница! Ты как разговариваешь с отцом?»
Но все эти веселые перепалки теперь остались в прошлом. Да и есть ли хоть какие-то поводы для веселья в ее нынешней жизни, уныло размышляла про себя Дот.
Забыв про чайник, который уже призывно свистел на плите, она взяла раковину с ладони отца и, прижимая ее к груди, медленно побрела к себе наверх.
Усевшись на кровать, она расправила полы халата и положила на них раковину. Потом стала осторожно водить пальцем по ее контурам, задерживаясь на всех изгибах и бугорках. Покончив с внешним осмотром, Дот перевернула раковину и потрогала рукой гладкую поверхность внутри, посверкивающую бледно-розовым перламутром. Красивый цвет, да и сама раковина… совершенное творение природы. Трудно поверить, что такая дивная вещь создана не человеком. Она попыталась засунуть руку еще глубже. Интересно, что за диковинное существо обитало в таком красивом доме? Говорят, всех этих морских моллюсков в некоторых странах даже употребляют в пищу. Но этот моллюск наверняка был просто огромным. Такая преогромная порция на очень-очень большой тарелке.
Дот отбросила волосы с лица, потом взяла раковину обеими руками и поднесла ее к уху. Закрыла глаза и прислушалась. Вот оно! Рокот прибоя, шум ветра над океаном, волны накатывают друг на друга, разбиваются о скалы и устремляются к берегу. Она слышит голос моря! Несколько минут она сидела неподвижно, пытаясь различить еще какие-то звуки в этом незатихающем шуме. Вдруг она расслышит голоса людей – и тех, что в море, и тех, кто на берегу? И вдруг ее осенила совершенно невероятная мысль. Но если она сейчас слышит, как шумит и волнуется море, то, вполне возможно, те люди, которые на берегу, тоже могут услышать ее. А почему нет? Такой вот беспроводной телефон, который сотворил для нее морской моллюск, обеспечив двустороннюю связь с тем клочком земли, где по утрам пьют свежий ананасовый сок, а на завтрак подают тушеное мясо с зеленью каллалу.
Она улыбнулась собственным мыслям и поднесла раковину к губам.
– Привет! А я нашла свою раковину, представляешь? Оказывается, все это время она валялась среди хлама в старом сарае, куда ее забросил отец. Он там все свое старье хранит. Я уж и не думала, что когда-нибудь увижу ее снова. Я должна тебе кое-что сообщить. Я родила ребенка. Неожиданно, да? Но я говорю все как есть. Я родила ребенка, мальчика. Его зовут Симон. Вообще-то первоначально я назвала его Соломоном, но теперь он Симон. Он не со мной. Мне пришлось отдать малыша. Его усыновила одна богатая супружеская пара. Ему у них будет хорошо. Его приемный отец – университетский профессор, весь такой умный… Я знаю, у Симона будет хорошая жизнь. Я уверена в этом… Но если бы ты знал, как мне не хотелось отдавать нашего сына в чужие руки… У меня до сих пор душа болит, как подумаю о нем. Он такой красивый! И так похож на тебя!