Алёна Зорина – Городские байки (страница 1)

Алёна Зорина

Городские байки

Глава 1. Не впускай

Вы замерли.

Вечер был сырой, октябрьский, фонарь у подъезда мигнул пару раз и потух окончательно. Только красная лампочка домофона светилась, как глаз. Дядя Витя вышел из подъезда в старом свитере, с сигаретой в зубах. Дым шёл из ноздрей, будто он сам был печкой. Поймал меня за рукав – не больно, но так, что не вырвешься.

– Опять трезвоните по всем квартирам? – голос у него был хриплый, будто он неделю кашлял в подушку.

– Думаете, смешно? А если *Они* ответят? Он затянулся, посмотрел вверх, на тёмные окна, и начал говорить тихо-тихо, чтобы мы прижимались ближе.

– Никогда, никогда не открывайте домофон, если экран чёрный. Даже если голос – мамин. Особенно если мамин. В нашем районе «Серые» ходят. Это не люди. Это как плесень в подвалах, только живая. Рождаются там, где трубы текут круглый год. Кожа серая, рыхлая, как мокрый картон после дождя. Лица нет – просто гладкое место. Им нужна чужая жизнь. Твоя жизнь. Но сами войти они не могут. Им нужно приглашение. Одно нажатие кнопки – и всё.

Помните Антона из сорок пятой? Хороший был пацан, отличник, маме помогал. Сидел дома один, родители на работе. Вдруг – писк домофона. Берёт трубку. Экран домофона засветился. Чёрный. Полностью чёрный. Ни лица, ни света, ни даже стены подъезда. Просто мрак. А голос – мамин, точь-в-точь, усталый, но ласковый:

– Антоша, это я. Ключи забыла, сумки тяжёлые, открывай скорее, сынок.

Антон: – Мам, почему тебя не видно?

Короткий смех – точно мамин, когда она притворяется, что всё нормально:

– Лампочка опять перегорела, сынок. Ты же знаешь наш подъезд. Открывай, холодно мне.

Антон нажал кнопку. Пискнуло. Дверь внизу открылась. Экран не погас. Остался чёрным. Но теперь в этой черноте кто-то дышал. Тяжело. Влажно. Прямо в объектив. Стекло запотело изнутри. И в тумане проступил глаз. Один. Белый, без зрачка. Веко серое, как глина. Смотрит прямо в камеру. Прямо в Антона. Голос из трубки стал ниже, мокрее:

– Спасибо, что впустил… Теперь я знаю, как ты пахнешь.

Телефон в кармане завибрировал. «Мама» на экране. Настоящая. С улицы:

– Антон, я в пробке, через час буду. Ты поел? Дверь никому не открывай.

Антон бросил трубку домофона. Экран всё ещё горел. Глаз моргнул – медленно-медленно – и исчез.

Лифт поехал. Антон забился в ванную, защёлкнул замок, сидел на полу, зубами стучал. Слышал шаги по лестнице – шлёп… шлёп… шлёп… мокрые, тяжёлые, будто кто-то идёт босиком по сырому бетону. Слышал, как кто-то остановился у двери квартиры. Дышал. Ждал. Потом всё стихло. Родители пришли поздно.

Своими ключами открыли. Антон выскочил, плакал, рассказывал. Мама обняла. Папа пошёл проверять дверь. Сказал: – Никого. Пусто. Успокойся.

Ночью Антон проснулся от того, что на него смотрят. В углу комнаты стоял Серый. Высокий. Сгорбленный. Кожа свисала складками. Он наверное вошёл вместе с родителями – тенью прикинулся, когда папа дверь открывал. Подошёл к кровати. Нагнулся. Лица нет – просто серое пятно. Положил руку на рот. Холодная. Влажная. Пахнет подвалом.

Утром мама зашла в комнату. На коврике у двери лежала тонкая плёнка – будто пыльный целлофан. Она перешагнула через неё и пошла будить «Антона».

Новый Антон сидел за столом. Ел кашу аккуратно. Улыбался. Глаза почти не моргали. Мама погладила его по голове:

– Какой ты у меня сегодня послушный.

С тех пор в сорок пятой всё идеально. Тишина. Пятёрки. Никто не капризничает.

А настоящий Антон… говорят, до сих пор где-то между этажами. Иногда по ночам звонит в домофон снизу. Экран загорается. Чёрный.

И голос – точь-в-точь мамин: – Открывай… это я…

Дядя Витя затушил окурок о перила, наклонился ко мне вплотную, я почувствовал запах табака и плесени:

– Запомни, малой: если экран чёрный, а голос мамин… не нажимай кнопку. Потому что он уже знает, все знает.

А теперь беги домой.

Быстро.

Я останусь здесь.

Кто-то же должен держать дверь, чтобы оно не пошло за тобой.

Глава 2. Не бери ее сумку.

Дядя Витя смачно плюнул в сторону урны и прищурил один глаз, глядя на стайку голубей, которые дрались за кусок сухой булки у подъезда.

– Что, жалко птичек? – спросил он, кивнув на пернатых.

– Добренькие вы. Это хорошо. Только доброта ваша вам боком выйти может.

Видели на площади, у фонтана, который сто лет не работает, бабку? Такая в шляпе фетровой, пальто на ней старое, еще советское, и сумка огромная, клетчатая, по земле волочится. Видели, я знаю.

Она там каждый вечер стоит. Улыбается так сладко, будто вы ей родные внуки, и шепчет что-то. Вы думаете, она голубей хлебом кормит? Приглядитесь в следующий раз. Только близко не подходите. Хлеб крошится, а то, что она кидает – стучит по асфальту.

*Цок-цок-цок*.

Белое такое, мелкое. Это не рис, шпана. И не камушки. Это зубы. Молочные детские зубы. Был у нас во дворе Димка, пионер, блин, всем пример. Вежливый такой. Идет он как-то мимо площади, видит – бабуля эту сумку свою клетчатую тащит, надрывается. Ручки у сумки натянулись, дно по асфальту скрежещет. Тяжелая, жуть.

Димка, дурак, подбегает: «Бабушка, давайте помогу!»

Она к нему поворачивается, лицо – как печеное яблоко, морщинистое, а улыбка – от уха до уха.

И шепчет: – *Помоги, внучек, помоги… Тяжело старой, косточки ноют…

Взял Димка сумку. А она тяжеленная, будто кирпичами набита, и холодная, как лед. И пахнет от нее не продуктами, и не лекарствами, а сырой землей, как из подвала весной.

Повела она его не в наш дом, а в тот, расселенный, на углу. Там окна забиты, только на третьем этаже одна форточка открыта.

Зашли они в подъезд. Темно, лампочек нет, штукатурка сыплется. Поднялись на третий. Бабка дверь открывает – а там пустота. Ни мебели, ни обоев, только бетон голый и пыль вековая. И холод такой, что пар изо рта идет.

Димка сумку поставил и говорит: «Я пойду, бабушка». А она дверь спиной подперла, стоит и смотрит на него. И тут Димка увидел, что сумка-то на бок завалилась, молния разошлась. А оттуда не картошка выкатилась. Оттуда рука детская выпала. Синяя.

Димка к двери рванул, а бабка рот открыла… А там – ни одного зуба нет. Черная дыра. И улыбка эта ее уже не добрая, а голодная, как у щуки. И говорит она уже не шепотом, а громко, будто ветер в трубе воет: – Не уйдёшь!

Никто Димку больше не видел. Искали с милицией, весь район прочесали. В ту квартиру заходили – а там пусто. Слой пыли в палец толщиной, и следов никаких нет. Будто и не входил туда никто лет двадцать. Только вот на следующее утро я ту бабку снова на площади видел. Стоит, голубей кормит. Достает из кармана горсть белых камушков и сыплет. А голуби жирные, наглые, клюют, давятся. Я потом подошел, когда она ушла.

Смотрю – лежит на асфальте зуб и брелок, металлический именной. Точно такой, как у Димки был.

Так что запомните: если увидите, что старуха сумку тащит и вам улыбается – бегите.

В той сумке место освободилось. И она очень хочет его заполнить. А зубами вашими она завтра голубей кормить будет.

– Всё, – Дядя Витя раздавил окурок ботинком.

– Домой марш. А зубы перед сном всегда чистите- сказал он и таинственно улыбнулся

Глава 3. Не садись в 3:15.

Дядя Витя долго молчит, выпуская дым в темноту двора. Где-то вдалеке слышен гул проезжающей машины. Он вздрагивает, прислушивается, а потом сплевывает и поворачивается к вам.

– Слышали? Это обычный едет. Мотором рычит. А *Тот* – он тихий. Как катафалк на резиновом ходу. Вы, молодежь, любите по ночам шататься. Думаете, если загулялись, то любой транспорт – спасение. Лишь бы домой доехать, ноги согреть. **Запомните:** лучше пешком идите. Лучше в подъезде чужом ночуйте. Но если на часах 3:15, а на остановке никого… даже голову не поднимайте, если фары увидите.

Жил у нас в третьем подъезде парень, Леха. Веселый такой, на гитаре играл. Как-то зимой задержался он у подруги на другом конце города. Телефон сел, денег на такси нет. Решил: дойду до дежурной остановки, авось вахтовый автобус пройдет или попутка.

Мороз жуткий, минус двадцать. Леха стоит, пляшет, зуб на зуб не попадает. И тут видит – едет. Старый такой автобус, черный, бока грязью заляпаны так, что цвета не разобрать. Окон не видно – затонированы наглухо или грязные изнутри. И номера нет. Вообще никакой таблички.

Леха на часы глянул – ровно **03:15**. Автобус подъезжает и встает. Тихо так, мотор не тарахтит, только гул идет низкий, будто из-под земли дует. Передняя дверь закрыта. Водителя почти не видно, перегородка темная, только кепка черная торчит неподвижно. А средняя дверь с таким тяжелым вздохом открывается: *Пшшш-шш…* Леха обрадовался, тепло почувствовал. Запрыгнул внутрь. Салон длинный, свет тусклый-тусклый, желтый, как в морге. И народу – полно. Все сиденья заняты.

Леха думает: «Ничего себе, сколько людей по ночам шастает». Проходит, место ищет. И тут замечает странность. Сидят они все слишком ровно. Спины прямые, руки на коленях. Никто в телефон не смотрит, никто не разговаривает. И тишина гробовая. Слышно только, как колеса шуршат. Леха присмотрелся к соседу – мужик в пальто сером. Лицо бледное, как бумага, глаза открыты и смотрят строго в спинку переднего кресла.

Леха: «Извините, до центра едем?» Мужик не моргнул. Грудь у него не поднимается. Он **не дышит**. Леха оглянулся – а они все такие. Женщина с сумкой, парень в капюшоне, старик… Сидят, качаются в такт автобусу, но сами – как куклы восковые. Пылью от них пахнет. Застарелой такой пылью, как в шкафу, который сто лет не открывали.