Алёна Зорина – Черная ель (страница 2)

Марина вздохнула. Слышно было, как она щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.– Так. Послушай меня. Ты меня пугаешь. Какой ключ? Какое исчезновение? Ты таблетки пила сегодня?– Я еду, Марин. Билет на поезд уже куплен. Через два часа отправление.– Ладно. Ладно. – Марина говорила медленно, как говорят с человеком, стоящим на краю крыши. – Хочешь поиграть в отшельника – валяй. Может, тебе и правда надо проветрить мозги, сменить обстановку. Но обещай мне одну вещь.– Какую?– Ты будешь на связи. Каждый день. Утром и вечером. СМС, звонок – неважно. Если пропустишь хоть один контрольный срок – я сажусь в свою тачку и еду тебя спасать. И мне плевать на сугробы, я трактор найму, я МЧС на уши поставлю. Поняла?– Обещаю, – Ольга слабо улыбнулась. Забота Марины была якорем, который удерживал её, не давая окончательно провалиться в безумие. Это была тонкая ниточка, связывающая её с миром живых. – Спасибо тебе.

Она повесила трубку и начала собираться.Движения были быстрыми, рваными, почти хищными. Она вытряхнула содержимое шкафа на пол. Платья, блузки, юбки – всё это казалось теперь мусором, шелухой.Она достала с антресолей большой туристический рюкзак, пахнущий пылью и старыми походами.Тёплые свитера крупной вязки. Шерстяные носки – бабушкины, колючие, пахнущие овечьей шерстью. Термобельё. Фонарик. Запас батареек. Спички – много спичек, упакованных в целлофан, чтобы не отсырели. Нож – хороший, охотничий, с фиксированным лезвием и костяной рукоятью, подарок бывшего, который так и не пригодился на шашлыках. Аптечка с бинтами и антибиотиками.

Взгляд упал на книжную полку. Там, в тени, зажатая между томиками Пелевина и учебниками по маркетингу, стояла старая тетрадь в дерматиновой обложке. Углы её были стёрты до серого картона.Дневник деда Прохора.Ольга знала, что он там. Бабушка Мария отдала его ей перед самой смертью, в больничной палате, пахнущей хлоркой и безысходностью. Она сжала руку внучки своей сухой, горячей ладонью и прошептала: «Береги, Олюшка. Не читай без нужды, не тревожь слова, но храни. Это – память. Это – щит. Когда придет время – он сам откроется».Ольга никогда его не открывала. Ей казалось, что страницы пахнут чем-то тревожным, дымным, нездешним.Сейчас рука сама потянулась к тетради. Пальцы коснулись обложки, и по коже пробежал слабый электрический разряд. Она не стала открывать его. Просто бросила на самое дно рюкзака, как фундамент.

В 19:30 она уже стояла на перроне Ярославского вокзала.Шел снег. Вокзал жил своей хаотичной жизнью: кричали носильщики, пахло чебуреками, углем и мазутом. Поезд «Москва – Котлас» стоял у платформы, тяжело дыша паром, как огромное уставшее животное, готовое к долгому прыжку в темноту.Ольга нашла свой вагон. Плацкарт. В нос ударил густой, спертый запах вареных яиц, потных ног, дешевого чая и человеческой усталости. Обычный, пошлый, безопасный мир.Она забросила рюкзак на третью полку, расстелила влажное казенное белье. Её место было боковое, верхнее – самое неудобное, но самое уединенное. Снизу уже храпел какой-то мужик в тельняшке, на столике дребезжали стаканы в подстаканниках.Поезд дернулся, лязгнул железом. Огни Москвы поплыли назад, размазываясь в желтые полосы, превращаясь в далекие звезды, которые ей больше не светили.

Она закрыла глаза, надеясь на сон без сновидений. Но она знала: Тьма купила билет в этот же вагон.

Глава 3. Станция призраков

Сон был вязким, тяжелым, как черная патока.Ей снился лес. Но не тот, солнечный и приветливый, каким она помнила его из детства.Ей снился Лес-Лабиринт. Деревья стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы и ребенок. Ветви сплетались наверху в мертвый купол, закрывая небо. Снег под ногами был не белым, а серым, словно смешанным с пеплом сожженных деревень.Она стояла на поляне. А перед ней, на пригорке, возвышалась Чёрная Ель.Дерево было мертвым, но живым. Кора облезла, обнажая черную, маслянистую, словно гниющую древесину. Ветви напоминали скрюченные руки, умоляющие о пощаде или грозящие небесам.Корни Ели, похожие на узловатые вены, вздувались и шевелились в земле. Они пульсировали в такт медленному, подземному сердцебиению.И из-под корней, из черной, бездонной норы, на неё смотрели два желтых глаза. Без зрачков.«Вернулась…» – прошелестел голос. Это был не голос человека. Это был скрип сухой ветки на ветру, шуршание опавших листьев, хруст мелких костей. – «Кровь пришла… Кровь сладкая… Открой дверь, Оля. Мы ждем. Мы голодны».

Ольга проснулась от резкого толчка. Она едва не упала с полки, судорожно вцепившись в металлический ограничитель. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Футболка прилипла к спине от ледяного пота.Поезд тормозил. В вагоне было темно, горел только тусклый дежурный свет. Пассажиры спали, наполняя воздух храпом, сопением и бормотанием.За окном была непроглядная, глухая ночь. И станция.– Станция Северная! Стоянка две минуты! – прохрипела проводница, проходя по коридору и зевая. – Кому на выход – поторапливайтесь!

Ольге нужно было выходить.Она спрыгнула вниз, на негнущихся ногах. Накинула пуховик, схватила рюкзак.Тамбур встретил её холодом и запахом табака. Дверь открылась с шипением, впуская внутрь облако морозного пара.Ольга шагнула на платформу.Поезд, лязгнув сцепками, тронулся почти сразу. Через минуту его красные хвостовые огни растворились в темноте, оставив её одну на краю мира.

Платформа была плохо расчищена. Единственный фонарь над зданием вокзала мигал, отбрасывая дерганые, болезненные тени. Вокруг был лес. Бесконечный, зимний северный лес.Ветра здесь не было. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, звенящий и ледяной. Минус двадцать пять, не меньше. При каждом вдохе в носу слипались волоски.

Ольге нужно было пересесть на автобус до Сосновки. Но на площади перед старым деревянным вокзалом не было ни души. Ни таксистов, ни маршруток. Окна вокзала были темны.Только у закрытого ларька «Шаурма 24», занесенного снегом по крышу, стоял старый, побитый жизнью «ПАЗик». Его двигатель работал, выплевывая в морозный воздух клубы сизого дыма.На водительском месте, приоткрыв дверь, курил человек.Ольга подошла ближе, скрипя снегом. Огонек папиросы осветил лицо мужчины. Глубокие морщины, щетина, выцветшие, слезящиеся от дыма глаза.Она узнала его.– Степан Ильич?

Мужик вздрогнул всем телом, выронив папиросу в снег. Он всмотрелся в её лицо, прищурившись, словно ожидая увидеть призрака.– Олька? Морозова? – голос его прозвучал хрипло, недоверчиво, с ноткой испуга. – Ты откуда здесь, в такую пору? Тебя ж лет пять не было.– Пять лет, – кивнула Ольга, поправляя лямку рюкзака. – Здравствуйте, Степан Ильич. Домой еду. В Сосновку.

При слове «Сосновка» лицо водителя изменилось. Если до этого он выглядел просто удивленным и уставшим, то теперь на его лице проступил страх. Животный, первобытный страх человека, который знает то, чего не следует знать.Он сплюнул на снег и яростно, с остервенением затоптал окурок валенком.– В Сосновку, значит… – пробормотал он. – Не вовремя ты, девка. Ох, не вовремя.– Почему? Автобус же туда ходит? По расписанию, в четыре утра.– Расписание… – Степан Ильич горько, лающе усмехнулся. – Расписание для людей писано. А там теперь нелюди правят. Я туда не поеду.– Как не поедете? – Ольга опешила. – Мне до дома еще пятнадцать километров! Ночь на дворе! Я замерзну!– До поворота доброшу, – буркнул он, отводя глаза. – Там три километра лесом останется. А в саму деревню – нет. Ни за какие деньги. Хоть озолоти.– Степан Ильич, вы же меня с детства знаете! Я с бабушкой к вам ездила за ягодами! Что случилось-то?

Водитель посмотрел на неё. В его глазах была мольба и обреченность.– Солнце село, Оля. Понимаешь? Солнце село. В вашу Сосновку нынче после заката только умалишенные суются. Или те, кого Они зовут. Ты не слышала? Пропал Мишка-тракторист месяц назад. Нашли его потом. На просеке.– И что? Замерз? Пьяный был?– Если бы, – Степан Ильич перекрестился дрожащей рукой. – Разорвали его. Но не звери. Звери мясо едят, кости грызут. А там… будто выпили его. Кожа да кости остались, как пустой мешок. И лицо… улыбался он. Страшно так улыбался, широко. Садись, коль приехала. До поворота довезу. Но в деревню не сунусь. И не проси.

Ольга залезла в холодный салон. Автобус пах бензином, старой кожей и табаком «Прима».Они ехали молча. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, которые казались бесконечной тюремной решеткой, мелькающей за окном.Ольге чудилось, что за деревьями кто-то бежит. Параллельно автобусу. В глубине леса мелькали длинные, изломанные тени. Слишком быстрые для волка. Слишком крупные для человека. Они не отставали, словно сопровождая свою добычу.

– Приехали, – Степан Ильич резко, до скрежета тормозов, остановил машину.Автобус встал у покосившегося, изъеденного короедом указателя «Сосновка – 3 км». Дорога, уходящая в лес, была нечищеной, лишь две глубокие колеи от лесовоза уходили во тьму.Водитель открыл дверь, впуская холод.– Выходи. И послушай старого дурака, Олька.Он обернулся к ней, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его лицо в свете приборной панели казалось маской мертвеца.– Не открывай никому после полуночи. Слышишь? Даже если голос знакомый будет. Особенно если знакомый. Они голоса крадут, как сороки блестяшки. И зеркала… завесь зеркала, девка. Не дай им смотреть на тебя.– Спасибо, Степан Ильич. Берегите себя.