Алёна Васильева – Клыки и стрелы (страница 2)

— Стой, дуботолк! — заорал Ждан.

Но Храбр уже нёсся вниз по склону оврага. Отец дёрнулся было вслед за ним, но по окрепчавшему насту лёгкого мальчишку подволоки несли, будто к ним приделали крылья.

— Вернись, баламут! Замёрзнешь ведь! — заорал охотник во всю мочь, но сын не слышал. Или не слушал.

Лисёнок в его руках верещал, извивался ужом и отчаянно царапался, пытаясь освободиться. Зубы его, маленькие, но острые, будто швейные иглы, пробили плотную кожу и мех рукавицы и впились в ладонь. Храбр сдавленно зарычал от боли, но не разжал пальцев. На глазах от обиды, боли и страха выступили слёзы, но он продолжил мчаться, не разбирая дороги, всё дальше и дальше в ледяную вотчину Мораны.

Луна медленно ползла по небу, мертвенно-белая и равнодушная. Свет её щедро расплёскивался по снегу, и казалось, что во всём мире осталось только два цвета: белый и чёрный. Белый снег, белая луна. Чёрное небо, чёрные стволы деревьев и такие же угольно-чёрные тени от них. Извечное противоборство добра и зла. Только Храбр не взялся бы сейчас сказать, на какую из сторон он только что шагнул, воспротивившись отцу и защитив зверя, которому и так почти наверняка предначертано было умереть.

Лисёнок постепенно затих, только мелко дрожал и прижимался к груди Храбра, будто ища защиты у того, кто его украл у смерти. Хотя, скорее всего, просто обессилел или выжидал подходящего момента, чтобы удрать.

Молодой охотник, продолжая упрямо переставлять ноги, слышал только шорханье снега под ногами да собственное тяжёлое дыхание.

Сколько Храбр пробежал в лесную глушь, одним богам ведомо. Боль в ладони притупилась, наверно, и кровь в ранке уже затворилась. Зато ноги явно требовали отдыха, да и мороз кусал всё пуще.

Неловко зацепившись одёжей за выступающую ветку, парнишка чуть не упал. Зверёныш всё-таки вылетел из рук, с писком перекувырнулся и затих в снегу. Храбр, хорохорясь, произнёс вслух несколько бранных слов, коими при свидетелях сотрясать воздух дюже непотребно, но подбодрить себя не удалось. Из глаз хлынули постыдные детские слёзы. Разом догнали его и обида, и усталость, и отчаяние. Лес вокруг казался чужим, злым, бесконечным. Юный охотник отлично понимал, что из-за своего дурацкого поступка скорее всего умрёт здесь. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

— Да вот чтоб тебя… — прошептал он, глядя на лисёнка, но ругая в первую очередь себя.

Зверёк почему-то не убегал. Сидел в двух шагах, сжавшись в комок, и молча таращился в ответ. Сейчас, в ярком лунном свете, он казался ещё более несуразным. Тощий хвост с реденькой шерстью лежал на снегу, будто верёвка. Огромные уши настороженно подрагивали.

Храбр медленно перевёл дух. Сил, да и смысла идти дальше не было. Вот утром можно будет покаянно вернуться по собственным следам и получить вполне заслуженную взбучку, а сейчас — потребно как-то дожить до рассвета. Доброй одёжи недостаточно, нужно искать укрытие.

Парнишка огляделся, и намётанный глаз выцепил чуть поодаль сугроб характерной формы. Охотник доковылял до него и убедился, что прав: когда-то ураган выворотил здесь немалых размеров дерево, и в снегу у корней зияла чёрная яма, явно глубокая и абсолютно непроглядная. Не оказалось бы в ней других обитателей…

Отломив поблизости сухо треснувшую палку, Храбр потыкал ею в убежище под корнями. Тишина. Только шорох наметённых ветром сухих листьев.

Он осторожно полез внутрь. Запахло осенней прелью, из разворошенной ямы ощутимо дохнуло теплом. Парнишка, уже не думая об оставшемся снаружи лисёнке, заполз в убежище целиком, зарылся в листву, будто в одеяло, как смог подгрёб её к себе. Пристроил рядом древко лука, чтобы случайно не повредить. Затих, оценивая свои ощущения. Кажется, тут действительно можно было вполне безопасно переночевать.

В животе громко заурчало. О горячей похлёбке речь уже, конечно, не шла, но перекусить определённо следовало. Даже в таком условном тепле ложиться спать на пустое брюхо — плохая идея. Храбр наощупь стянул со спины мешок и принялся рыться в нём, выискивая нехитрую снедь.

Узкая полоска лунного света у «входа» в убежище на пару мгновений обрисовала тощий кудлатый силуэт. По листьям прошуршали крохотные лисьи лапки.

— Станешь снова кусаться — выгоню, — беззлобно предупредил Храбр темноту перед собой. Та согласно промолчала.

Парнишка выудил завёрнутый в промасленную тряпицу кусок сыра и отковырял маленький кусочек. Неимоверно хотелось набить рот целиком, наесться как следует после бесконечного и бесславно закончившегося дня, но юный охотник понимал: припасов не так уж много, а если что-то завтра помешает ему выйти обратно к отцу… Впрочем, нужна ли будет тогда вообще ему, заблудившемуся в зимнем лесу, хоть какая-то еда?

Он откусил ещё немного. Поколебавшись, отломил кроху и наугад бросил во мрак. Раздался шорох, сосредоточенное сопение, потом — чавканье. Храбр, невольно ухмыльнулся. Собака — она собака и есть. Ну, пусть рыжая, пусть из леса, а вон: сыр лопать — не дура.

Сопение раздалось немного ближе. Явно заинтересованное.

— Э, нет, дружочек. Остальное будем завтра делить, — решительно заявил парнишка, тщательно завернул сыр и спрятал его поглубже в сумку. А сумку для верности зарыл в листву под собой.

Прошло ещё немного времени, и усталость смежила его веки.

Луна, поглядев сверху на опустевший лес, потихоньку подёрнулась облаками и исчезла. Первый, пока ещё совсем слабый, порыв ветра тронул ветви, обрушивая на землю настоящие снежные водопады.

Глава 2

За ночь Храбр даже не продрог. То ли так хорошо согревало его одеяло преющих ещё, несмотря на трескучий мороз снаружи, листьев, то ли добротная одёжа и привычное к подобным ночёвкам тело. А может, кто-то из богов сжалился и согрел непутёвого парнишку своим взглядом.

В яме царил плотный, почти непроглядный мрак, но, хорошенько проморгавшись, юный охотник углядел подле живота подрагивающие во сне острые уши. Лисёнок свернулся рядом с человеком, касаясь его плешивым тощим бочком, и едва слышно посапывал. Натерпелся вчера, бедолага.

И что теперь делать? Понятное дело, нужно возвращаться по проторенному подволоками следу и надеяться, что за ночь отец не осерчал пуще прежнего. А со зверёнышем-то как? Прикормил уже, пригрел. Да только тятька своему слову не изменит, как ни проси.

Храбр прислушался. Снаружи посвистывал ветер, у входа во временное убежище плясали мелкие колкие снежинки, то и дело взвихриваясь на фоне белёсого марева. Похоже, и сегодня солнечных лучей увидать не придётся. Парнишка непроизвольно вздохнул, и мигом проснувшийся лисёнок тут же отскочил от него, разворошив листья.

— Ну, чего шарахаешься, балбесина? — мирно спросил охотник и полез в сумку за сыром. Зверёныш навострил уши и смешно склонил голову набок.

— На уже, лопай! — в этот раз Храбр отломил побольше и бросил новому приятелю. Сам, подумав, тоже сгрыз чуть не половину оставшегося куска, да ещё сухарём закусил. Идти ведь нужно, и неблизко.

Вмиг заглотнув угощение, лисёнок уселся на куцый хвост, немного подождал и, не получив добавки, неуверенно, тоненько тявкнул.

— Экий ты жадный! — погрозил ему пальцем парнишка, тщательно завязал сумку и полез наружу.

В лицо плеснуло холодом, колко ужалили кожу танцующие снежинки. Белая, не стихающая ни на миг, круговерть окутала, казалось, весь мир. Метель танцевала меж стволов деревьев, взмывала к серому, без единого просвета, небу, бросалась вниз, словно охотящийся сокол… и очень-очень тщательно сглаживала любые отметины давешних передвижений.

Застонав от отчаяния, Храбр принялся шарить перед лазом в яму, где наследил вчера больше всего, но даже тут натыкался лишь на ровное белое покрывало. Что уж говорить про лёгкие, едва вдавленные в наст, полосы от лёгких подволок? Да и их сами, отвязанные вчера впопыхах и почти бездумно, он едва разыскал у входа, раскопав наметённый за ночь слой снега.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы сызнова не поддаться бессильному детскому отчаянию, парнишка забрался обратно в убежище. Зверёнышу передвижения спутника не понравились, он забился в самый дальний край ямы и сердито, коротко тявкал, аж подпрыгивая от усердия.

— Не ори ты, — буркнул охотник. — Без тебя тошно!

Он скрючился, уперев лоб в колени и медленно рассасывая ледышку, чтобы утолить жажду. Выходить наружу сейчас, в метель, не имело никакого смысла. Следов и так уже нет, а пытаться угадать направление, не имея в ориентирах даже солнца — верная смерть. Тут бы и отец не справился.

А может он не бросил непутёвого сына? Надежда обожгла душу не хуже пламени, заставила встрепенуться.

Что, если Ждан, поспав лишь пару часов, вышел по следу его, баламута, ещё затемно? До того, как разыгралась метель? Может быть, он уже совсем рядом?

Храбр снова высунулся наружу и со всей дури — а было её, вестимо, немало — заорал:

— Тя-я-ятька! Я ту-ут! Это я-я!

Прислушался.

Потом поорал ещё, всласть, чтобы хоть душу отвести. Ответа, понятное дело, так и не дождался. Только голос охрип, а в горле начало ощутимо саднить.

Лисёнок зарылся в листья и лежал ни жив, ни мёртв, надеясь, наверное, что сумасшедший человек про него не вспомнит.

— Ну ладно тебе, ладно, — примирительно просипел Храбр, снова закапываясь в листья. — Не боись. Нам, видать, весь день тут пережидать придётся.