Алёна Цветкова – Семеро по лавкам, или "попаданка" во вдову трактирщика (страница 4)

Не знаю, получилось бы у меня остановить его в одиночку, но вовремя вмешался Мишаня. В один миг он оказался позади Прошки, сграбастал его своими ручищами и прижал к груди, как ребёнка. Мой несостоявшийся муж пытался вырваться, но только усугубил сходство с младенцем, который орёт и беспорядочно сучит ручками и ножками.

Всё произошло так быстро, что я не сразу сообразила: опасность миновала. Ещё пару раз махнула кочергой в воздухе… А когда поняла, что мне больше ничего не угрожает, отбросила кочергу, сдула с мокрого лба прядь волос и заявила, глядя в налитые кровью глаза Прошки, который продолжал висеть в воздухе в объятиях Мишани:

– Вот так то… Я же сказала: теперь я здесь главная. Замуж за тебя не пойду, и трактир ты, Прошка, не получишь. Трактир мой.

Я глубоко вздохнула, расслабляясь, и приказала вышибале:

– Мишаня, вынеси Прошку за забор. И если он ещё раз переступит порог нашего трактира, можешь побить его как следует и вышвырнуть прочь. Ты понял?

– Понял, – прогудел Мишаня низким, утробным голосом. Ему бы в опере петь. – Побить, вышвырнуть прочь и не пущать.

– Именно, – кивнула я. – Не пущать.

Вышибала вынес Прошку из избы. Егорка исчез ещё раньше. Ванюшка кинулся ко мне и обнял за колени:

– Мама!

Я погладила мягкие вихры цвета спелой пшеницы.

– Ты молодец, сынок, – прошептала я. – И вы молодцы, – обернулась к девочкам, прижавшимся к стене и смотревшим на меня с ужасом. Анушка держала в руках Сашеньку, а маленькая Дашутка прижималась к Машеньке и Сонюшке. – Ничего не бойтесь. Дядька здесь больше не появится.

Я улыбнулась детям, обняла каждого, чтобы растормошить и заставить отмереть. Когда девочки расслабились, отправилась искать Егорку.

Как бы там ни было, он тоже мой сын. Пусть и воспитан отцом по образу и подобию своему. Но у меня ещё есть время всё исправить и сделать из мальчишки хорошего человека.

А Прошка в трактире больше так и не появился. Он ещё погудел несколько дней в городе, заливая обиду, и убрался прочь в неизвестном направлении.

В общем то, потом мне его даже жаль стало. Пришёл, понимаешь, мужик бабе «ума добавить». А она мало того, что речи стала вести непонятные, так ещё и кочергой отходила. И ладно бы она была одна – так вышибала скрутил «почти главу семейства», нахлобучил ему и вынес прочь, словно дитя малое. Ну как тут не обидеться?!

Егорка прятался в конюшне. Он забрался в самый дальний денник, который почти всегда пустовал, рухнул на кучу старой полуистлевшей соломы и рыдал в голос. Бедный мальчишка…

Из всех детей покойный Трохим выделял только Егорку. Позволял ему больше всех, называл наследником, по своему гордился крепким и нагловатым сыном. Не удивительно, что мальчишка тянулся к нему и старался быть таким, каким хотел видеть его отец.

Но в памяти Олеси я нашла и другое… Егорка кричал на сестёр, колотил их, был груб с ними и с матерью. Однако зимой, в самую студеную пору, когда в трактире не было гостей по несколько дней и им приходилось голодать, именно Егорка таскал из чулана еду сёстрам. Отец давал ему ключи и позволял заходить туда одному, тогда как Олесю всегда сопровождал сам, и потому она не могла взять больше, чем нужно.

– Егорушка, – я присела рядом и коснулась его плеча. Он сердито дёрнул телом, стряхивая мою руку, и продолжил плакать. – Нельзя быть грубым с другими и не получить грубость в ответ…

Он ничего не ответил, но мою ладонь, которой я погладила его по волосам, сбрасывать не стал.

– А на силу всегда может найтись другая сила, понимаешь? Я сильнее тебя, а Мишаня сильнее дяди Прошки…

– Я вырасту и стану таким же сильным, как папа! – прорыдал Егорка. – И вы у меня тогда попляшете…

Я вздохнула. Он говорил не своими словами, копировал Трохима. Тот любил трясти кулаком перед носом у Олеси и кричать, что вот он где нас всех держит, и мы попляшем, если попытаемся хоть на капельку ослушаться его приказа.

– Или какой нибудь проходимец воткнёт в тебя нож, и ты умрёшь, так же как папа… Нельзя полагаться только на силу. Посмотри на Мишаню: он сильный, сильнее дяди Прошки, сильнее твоего папы, но он всего лишь вышибала. А у твоего отца был трактир… Знаешь почему?

– Почему? – всхлипнул Егорка.

– Потому что твой папка, хотя и махал кулаками налево и направо, понимал: сила – не главное. Гораздо лучше договариваться. – И прежде чем сын возразил, добавила с весёлой усмешкой: – Вот представь: если бы папка не заплатил за мясо, а поколотил мясника, разве мясник в следующий раз привёз бы нам мясо? Или молочник – молоко?

– Не привёз бы, – он немного успокоился и уже не рыдал, хотя по прежнему лежал ничком на старой соломе.

Я осторожно потянула его к себе. Он поддался и поднялся, чтобы угодить в мои объятия.

– Ну вот видишь. Значит, сила – не самое главное. Гораздо лучше договариваться. Давай договоримся: я побуду главной, а когда ты вырастешь, трактир достанется тебе, как хотел папа. Хорошо?

Егорка прижался ко мне и замер, уткнувшись в подмышку. Я не сразу поняла, что он говорит. Только когда переспросила, он на миг повернул ко мне заплаканное лицо и выпалил:

– Но ты же баба!

Можно было начать убеждать сына, что баба тоже человек, но я решила пойти другим путём и сыграть на авторитете отца.

– Но это не помешало твоему отцу договориться со мной и соблюдать эту договорённость…

– Договориться? – он снова выглянул из под мышки. – С тобой? О чём?!

– О том, что мы муж и жена, – я отвела прядку волос со лба и ласково провела по горячей, опухшей от слёз щеке сына. – Что у нас будут дети, много детей. И что он будет заботиться обо мне и о вас.

Он на миг задумался и выдал:

– Но почему тогда…

Не договорил, замолк, но я поняла, о чём он: почему тогда отец колотил нас почём зря; почему сёстры недоедали; почему всё было так ужасно…

Я ответила так честно, как только могла:

– Потому что, когда я вышла замуж за твоего отца, я была очень молодая и глупая. И вместо того, чтобы тоже поставить свои условия, которые твой отец непременно соблюдал бы, просто согласилась на то, что предложил он. Мне не сладко жилось с мачехой, и я больше всего на свете мечтала сбежать из дома. Не думала о будущем дальше этого побега…

– А мы с тобой, – резко перевёл разговор сын, – о чём будем договариваться?!

– Мы с тобой договоримся, что я буду управлять трактиром, а ты будешь меня слушаться. Хорошо?

Сын на миг задумался и вздохнул:

– Но ты же баба! А я мужик. И значит, я главный!

«Вот, блин, на колу мочало – начинай сначала…» – тяжело вздохнула я.

– Хорошо. Ты главный. А теперь скажи, главный Егорка: ты знаешь, как держать трактир? Как договариваться с мясником и молочником? Сколько покупать пива? Когда латать крышу, а когда чистить печь на кухне? Знаешь?

Он отрицательно мотнул головой и опустил плечи.

– Вот то то и оно… Чтобы быть главным, тебе надо немного подрасти и многому научиться.

– А ты знаешь? – поднял на меня взгляд Егорка.

Я уверенно кивнула. Он на миг задумался и снова повторил, но теперь в его голосе слышалось отчаяние:

– Но ты же баба! Надо, чтобы ты вышла замуж за дядю Прошку!

– И тогда у нас с дядей Прошкой родится свой сын, – попробовала я зайти с другой стороны. – И он будет любить не тебя и гордиться не тобой, а своим сыном. А когда мальчик вырастет, именно он станет здесь главным. А не ты…

– Почему это?! – нахмурился Егорка. – Это папин трактир.

– Потому что трактир тогда станет дядей Прошкиным, – терпеливо объяснила я. – И у него будет свой наследник. Вот так то, Егорушка. Поэтому я и отказала дяде Прошке. Ведь этот трактир – твой. И когда ты вырастешь, станешь здесь главным.

Он кивнул, лицо мгновенно посветлело. Такой исход ему явно понравился.

– Так как, – напомнила я о главном, – мы с тобой договорились? Я управляю трактиром, ты меня слушаешься, а когда вырастешь, получишь своё наследство целым и невредимым. Идёт?

– Идёт, – кивнул Егорка и обнял меня. – Мам, но если что, ты говори мне… Я же мужик…

– Договорились, – я постаралась спрятать улыбку, чтобы Егорка не понял, как забавно звучит его «Я же мужик».

Из конюшни мы вышли вместе. Мир между нами был заключён, и договорённости соблюдались обеими сторонами в полной мере. Хотя первое время Егорка иногда забывался и начинал грозить сёстрам кулаками. Тогда мне приходилось напоминать ему о новых правилах.

Глава 3

Егорка принёс из чулана постельное бельё. Не совсем новое, конечно, скорее очень старое. Оно много лет пролежало в сундуке, заботливо переложенное полынью от моли, в ожидании своего часа.

Трохим купил трактир почти тридцать лет назад у старухи солдатки. Детей у неё не было, а сама она уже не справлялась.

И вот что интересно: Олеся, да и все остальные, всегда считали, что Трохим практически спас это заведение от разорения. Но стопка простыней из самотканого льна переворачивала всё с ног на голову. Очень странно, что в якобы процветающем трактире гости спали на голых тюфяках, а в разоренном – на простынях, пусть и довольно грубых.

Я сделала мысленную зарубку: спросить у Авдотьи о прошлом. Она ещё должна помнить.

А пока постелила новые простыни, пахнувшие полынной старостью, уложила детей и легла сама. За окном уже стемнело. Я страшно устала, мышцы ныли от напряжения. Зато в избе теперь царила чистота и порядок: все дети были выкупаны, а грязная одежда выстирана и развешана на верёвке во дворе.