Алёна Моденская – Тень чупакабры (страница 11)

— Какие ещё зеки? — Степан чуть отклонился.

— А может, там кто-то другой бегает, а? — продолжал наступать Новиков. — Волки? Медведи? Чупакабра?

— Что? Какая ещё… — Степан почти сел на стол. — Какая ещё чупа…крабра?

— Не веришь в чупакабру? — Новиков сделал шаг назад и улыбнулся.

— Это только дети и бабульки верят, — пробормотал Степан. — А я — комсомолец, кандидат в Партию.

— Это хорошо, очень хорошо. — Новиков снова настроился на дружелюбие. — А почему же всё-таки в этот мазычский лес никто не суётся, а?

— Гнилое там место. — Парень говорил всё тише, глядя в пол. — Нечисто там. Могилы старые. Избушка эта опять же.

— Нечистое место. А говоришь — комсомолец. — Новиков снова подошёл ближе и доверительно глянул в лицо Степана. — Ладно, последний вопрос. Сам как думаешь — кто девчонок порешил?

— Не знаю, — замотал головой парень. Потом глянул на Новикова с каменным лицом и сжал кулаки. — Но если узнаю…

— Ладно. — Новиков похлопал Степана по плечу, и тот вроде расслабился. — Слушай, а другие ухажёры у Кати были? Мне можешь сказать, я — никому.

— Не знаю. — Снова отвёл взгляд.

— Слушай, я всё понимаю, — Новиков опять взял доверительный тон. — Но сейчас любая мелочь может помочь.

— Не знаю, — повторил Степан, глядя вверх и вбок. — Вроде был там какой-то… но это так…

— Ясно. Спасибо. Ну, бывай.

Обратно Новиков опять поехал на трамвае. Узнал он не так уж много. А главное — подруг нет. У одной девушки из-за истории с отцом, а другая вообще мало с кем общалась. Женщины наблюдательны, всегда что-то да заметят, отличные свидетели из них получаются. И кому же секреты доверять, как не подружке? Увы, в этот раз не повезло.

Когда Новиков вернулся на Божедомку, первой, кого он встретил, оказалась собачонка, которую подкармливала Кристина. Псина лежала под кустом распустившейся черёмухи, на клумбе с ландышами, и грызла здоровенную кость, на которой ещё оставались ошмётки мяса.

Юная художница выскользнула из подъезда и, бросив на ходу «добрый день», отправилась куда-то вдоль по улице. Новиков с полминуты смотрел на развевающийся подол её платья, потом медленно пошёл следом. Судя по тому, что Кристина свернула не в сторону парка, она опять намеревалась пойти в лес.

Уже у крайних домов художница остановилась и обернулась. Уставилась на Новикова, будто ждала, что он подойдёт. Деваться некуда, пришлось топать.

— Почему вы идёте за мной? — прямо спросила Кристина.

— А почему вы снова идёте в лес, от которого остальные стараются держаться как можно дальше? — парировал Новиков.

— Это спорное утверждение, — покачала головой Кристина. — Здесь священный мазыйский лес, местные ходят туда как минимум дважды в год.

— Не так уж часто, — проговорил Новиков, соображая, почему он раньше не слышал про это «дважды в год». — А я думал, туда вообще запрещено ходить.

— Это вы про знак? — спросила Кристина блуждая взглядом по крайним домам Божедомки.

— Какой ещё знак? — не понял Новиков.

— Если обойти болото с избушкой и пройти вон туда, — Кристина повернулась и изувеченной рукой указала на густые заросли, — там будет знак «Проход воспрещён». Но на него никто не обращает внимания. Потому что там никто и не ходит. — И она засмеялась собственной шутке.

— Вы же говорите — два раза в год. — Новиков почувствовал, что начал раздражаться. Это как собирать разорванную в клочья газетную статью. Да ещё вымокшую в унитазе.

— Местные ходят вон туда, — Кристина, всё ещё улыбаясь, указала в противоположную сторону. — Там что-то вроде жертвенника или священного камня. Осталось от кладбища, вот по старой памяти туда и несут еду на помин.

— А вы куда направляетесь? — прямо спросил Новиков.

— Обойду болото и погуляю по роще. Весна, красиво. Всё цветёт. — И Кристина достала из вязаной сумочки блокнот и пенал с цветными карандашами. — Наброски сделаю.

— А где избушка? — спросил Новиков, припомнив какую-то местную страшилку.

— Вон там, — дёрнула головой Кристина. — А вам зачем?

— Любопытно.

— Пойдёмте, покажу. Только издалека.

Кристина развернулась и пошла к лесу. Крайние дома скоро остались позади, как и грунтовая дорога. Вдвоём художница и следователь подошли к густой кромке леса, шумевшего свежей листвой.

Кристина смело прошла под раскидистой плакучей ивой и свернула направо. Новиков топал следом. Под ногами мягко проминался мох и хрустели старые тонкие ветви. Скоро заросли стали гуще, приходилось пригибаться и то и дело отводить ветви с пути. Стопы стали потихоньку увязать в высокой густой и влажной траве. Солнечные лучи сюда почти не доставали, лишь изредка расчерчивая чащу золотистыми полупрозрачными полосами. Из-за сумрака здесь было ещё и холоднее, чем везде, так что Новиков даже засунул руки в карманы.

— Вон, смотрите. — Кристина остановилась и отодвинула длинные ивовые ветви.

За деревьями раскинулась большая изумрудная поляна, в самой середине которой — словно старый трухлявый гриб, почерневшая избушка без окон и с низкой крышей.

— Изба смерти, — прошептала Кристина, остановившимся взглядом глядя на домушку. — Передержка для покойников. Смотрите, даже мостик ещё сохранился.

Действительно, по яркой лужайке к избёнке вёл узкий деревянный мосток.

Налетел порыв ветра, сочная зелень пошла волнами, мостик наклонился, будто бумажный листок, раздался скрип.

— Она как будто дышит, да? — Кристина так и таращилась на избу.

— Зачем дорожка, интересно, — тихо проговорил Новиков, наблюдая, как зелень колыхалась волнами.

— Так это чаруса.

— Что? — переспросил Новиков.

— Чаруса, — повторила Кристина, не оборачиваясь. — Кажется, что это просто лужайка, но на самом деле это топь. Если ступить на эту траву, провалишься в трясину. Засосёт. Говорят, тут уже много людей сгинуло. Представляете, они так и застыли там, в мутной жиже. Навсегда.

Ясно, это ещё одна причина нежелания местных бродить по лесу. Которая, правда, на Кристину впечатления не производит.

— А где запрещающий знак? — спросил Новиков, мечтая убраться подальше от избушки, застрявшей посреди трясины.

— Это надо вернуться и всё обойти большим крюком. — Кристина развернулась и пошла прочь от болота с избёнкой. — Ещё говорят, тут ходят ожившие мертвецы, но это, наверное, из-за домика. И старой ямы с покойниками. Только она совсем деревьями заросла, уже и не найдёшь, даже если очень захочешь. Правда рельеф сохранился — видите, всё холмами идёт? Это те самые могилы. А ещё тут вроде как есть чудовища.

Чудовища много где есть. Проблема в том, что обычно их сразу и не распознаешь, так хорошо маскируются. Чаще всего — под приличных интеллигентных людей. Говорить этого вслух Новиков не стал.

— Часто ваш отец проводит опыты дома? — спросил Новиков, когда молчание тянулось уже минут десять.

— Бывает, — пожала плечами Кристина. — Я, правда, в химии ничего не понимаю. Но воняет пакостно. Вы не думайте.

И художница замолчала.

— О чём не думать? — спросил Новиков, когда она фразу так и не продолжила.

— Что он диссидент. Это неправда. Так, заигрался, и всё.

— Где ваша мама?

— Она врач, разрабатывает программы реабилитации в санаториях в Крыму и на Кавказе. Не повезло ей с родственниками, да? — Кристина криво улыбнулась.

Новиков в ответ только хмыкнул. Как можно так говорить про родных. Он бы своих ни за что не бросил. Его семья, правда, — простые колхозные работяги, им в диссидентство играть некогда.

Они снова вошли в лес, только теперь кругом не было густых зарослей деревьев, лишь высокая трава да кусты. Кристина шла, поднимая ноги, травы цепляли подол её платья. Тропинок здесь тоже не было.

— Вы знали убитых? — спросил Новиков у спины художницы.

— Не так чтобы очень хорошо, — ответила Кристина через плечо. — Они в моей группе не занимались, а я в самодеятельности не участвую.

Кристина фыркнула и пошла дальше. Скоро показалась просторная полянка без кустов, зато с мягкой изумрудной травой.

— Это тоже обман? — спросил Новиков, притормаживая.

— Нет, — покачала головой Кристина и смело пошла по лужайке. — Просто полянка.

Странная это была полянка — почти идеально круглая, без кустов и деревьев. Будто кто-то специально выровнял края и засеял всё травой. А в самой середине торчала труба с прикрепленной металлической табличкой.

— Проход воспрещён, — прочитал Новиков трафаретные буквы. Осмотрелся — ни заборов, ни колючей проволоки, ни знаков высоко напряжения. — И что бы это значило?