Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 1)

Алёна Константинова

Кулайский клад

Пролог.

– Хороши вечера на Оби, ты, мой миленький, мне подсоби, я люблю танцевать да плясать, научись на гармошке играть. А над Обью плывут огоньки, а над Обью летают гудки, я люблю над рекой запевать, научись на гармошке играть!

– Ну что ты, Макарыч, распелся? Не до танцев в нашем возрасте уже.

– Это тебе, Савельич, не до танцев, а я вон какие коленца выделывать могу, а? Как прежде! Живехонький!

Иван Макарыч, беловласый старичок в дождевых сапогах, заправски выплясал поклон до земли и с довольной улыбкой посмотрел на своего соседа Савельича, тот неласково созерцал лес, хмурясь морщинистым лбом.

– Тьфу – сплюнул на землю он.

– Да как не плясать, Савельич? Смотри, день то какой бравый, солнечный, а в лесу как хорошо, кедрами пахнет, подберезовики зреют, ишь шляпы торчат, точно как твоя! – он пальцем обрисовал в воздухе шапку Савельича, в которой тот ходил зимой и летом – Ох и не хватало мне всего этого!

– Совсем ты, Иван Макарыч, старый стал – покачал головой Савельич – Это не подберезовики, а поганки.

Савельич пнул гриб сапогом, зеленовато-белая шелковистая шляпка отлетела, и перевернувшись, показала чрево черных пластин.

– Черная! – охнул он.

– Погоди-погоди, – подошел Иван Макарыч ближе – Неуж и правда поганки? Я, как тебя вот, подберезовики видел – он всмотрелся зорким глазом в лежбище грибов в траве, поганки белели на солнце, словно альбиносы на юге.

– Не подходи, Макарыч! – Савельич загремел, ударив соседа лукошком – Отойди от них!

Иван Макарыч остановился.

– Черные – тоже ахнул он, наклонившись ближе.

– Черные – встал рядом Савельич – И гнилью пахнут.

– Нехорошо это – забеспокоился Иван Макарыч, оглядываясь по сторонам – Непорядок в лесу. А ну, в чащу пошли, посмотрим.

Они продвинулись до середины леса. Лесок этот был небольшой, светлый, зеленый, но тихий только, и Иван Макарыч с Савельичем притихли, озираясь.

– Вон там – ткнул лукошком Савельич в ветви деревьев – Оно.

На ветке березы висела разорванная беличья шкурка, а возле нее сгустки чего-то черного, как застывший гуталин.

– И вон там – цепенело указал Иван Макарыч в другую сторону, там плотной паутиной висело такое же черное кружево, похоронный платок на голове вдовствующей старухи.

– Придет он скоро – твердо сказал Савельич – Шубу попортил, ты посмотри.

– Сам ищет – согласился Иван Макарыч – Деревья надо заготавливать. Сколько пород нужно?

– Все.

Подлетела на ветку кукушка и уставившись на Ивана Макарыча с Савельичем начала петь свою насмешливую песню. Ку-ку. Ку-ку.

– Не жди, не спросим – бросил ей Савельич.

– На сухом дереве сидит – покосился Иван Макарыч – Подморозит.

– Лето – не согласился Савельич, переминаясь на месте – Нет летом морозов.

– Чего ждать, того не миновать. В этот раз твоя помощь нужна, Савельич.

Буднично старались они поддерживать беседу, замерев среди черных неизвестных сгустков, опасаясь ступить и шагу, топчась на месте. Стало тихо вокруг, только пела кукушка. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-кк-ккухкх.

Кукушка захрипела сломанным горлом, вращая бешено черным маслянистым глазом.

– Больше не покукуешь – мрачно посмотрел на нее Савельич, сжимая голову птицы, по его ладони в землю медленно стекала горячая птичья кровь.

Между сорных трав зашелестел поползнем холодный ветер.

Глава 1. Прибытие

Когда Платон поехал в Приобье писать научную работу на тему Кулайской культуры Железного века, с ним отправили девушку. То ли она секретарь, то ли научный работник Платон толком не понял, да его это и не волновало, главное, чтобы не мешала изучать могильники. На словах он собирался составить трактат, в его обычной манере сухой настолько, что в аспирантуре его могли бы окунать в чай вместо сушек, но на деле, в чем Платон до конца не признавался себе, он хотел поставить точку в споре о точном времени возникновения Кулайской культуры, откопать керамику или закрытый комплекс, чтобы решить все споры, а то и разгадать тайну зооморфных символов – фигурок, которым в древности поклонялись кулайцы. Платон удивлялся, как это желание, подобно статическому электричеству, рвущееся из его груди, не было до сих пор замечено никем в институте. Он и не догадывался, что профессорам и студентам все-таки являлся остаточный запал этого чувства, резонирующий от очков. Платон всегда смотрел в упор, угрюмо и колко, как будто хотел расщепить собеседника, а ведь то был даже не институт химии, чтобы умельцы собрали атомы обратно. Кафедра археологии и этнологии предусмотрительно держалась от Платона подальше.

Ах да, Светлана. Она, конечно, не Мягков Иван Михайлович, и не Чиндина Людмила Александровна и не Людмила Михайловна Плетнева, и не другие полевые первопроходцы в изучении прорех Кулайской культуры, но Платон и ее решил называть коллегой. Коллегу Светой не назовешь, а именно так представлялась всем кому не лень в гостинице эта Светлана. Лучше бы ее, конечно, звали Людмилой. Будь у него самого уменьшительное имя от полного, он бы все равно оставил Платона, сокращение и растягивание имён говорило о непостоянстве человеческой натуры. Платоном Васильевичем он был лишь формально, никакого Василия в своей жизни не знал и тем более ему не принадлежал, а о Платоше и Платонке никогда не слышал, иначе бы, возможно, до своих солидных средних лет не дожил. «Платон» казался идеалом в плане артикуляции, но кичиться перед Светланой именем философа тоже не хотелось, какой смысл, если Платона на самом деле звали Аристокл?

– А вы как настоящий философ выглядите! – бежала за ним по перрону Светлана – И взгляд такой говорящий.

С бюстом Платона аспиранта Платона сейчас роднило только каменное выражение лица, у бюста в буквальном, у Платона в фигуральном смысле. Да и квадратные очки бюсту вряд ли бы пошли, а вот старенький свитер – возможно, скрыл бы отсутствие всего, что ниже шеи. Платону в ответ Светлану сравнить было не с кем, он на нее до этой минуты даже не смотрел, а когда посмотрел, ее музейного образца в памяти не обнаружил, только смазанный слепок с жены какого-то своего бывшего приятеля, крашеной блондинки с восторженными глазами. Светлана показалась ему для науки молодой, для секретаря слишком разговорчивой, а для коллеги…Ну вот помада у нее яркая, в толпе не потеряется.

Светлана бесхитростно улыбнулась и убрала выпавший локон за ухо.

– А мы с чего начнем? – спросила она, когда они втолкнулись в вагон электрички.

– С внешнего анализа – ответил Платон, уставившись в сплюснутые за стеклом широты лесополосы.

Внутри вагона знакомо пахло креозотом и теплой спинкой кожзама рыже-коричневых кресел. Места были свободны, но Платон за раздвижные двери не пошел, остался в проходе, там грохотало громче, а значит можно было не разговаривать. Светлана, видимо, уловила этот его порыв, села за стеклянной ширмой, на уголок у первого ряда.

Электричка тряслась на скорости. В окно шлепнулась муха, ее тело разметало по стеклу жирной клубнично-мясистой кляксой. Платон посмотрел поверх пятна. Рельсы приближали их к глуши поселков, через пятно протаскивались острые хвойные иголки, и в отражении Платон видел собственное лицо – угловатый, как пакет советского молока, бюст философа средней архитектурной руки, в старомодных очках и с мушкой у рта. Что ж, à la guerre comme à la guerre, решил он, раз так офранцузился.

Воевать Платон собирался с бабками, которые вечно не давали спокойно выйти, закарабкивались в пасть железной дороги и уничижительно зыркали стоп-сигналом. Но дачниц в цветастых платках не было. Скрип колес высадил всех в ближайшем населенном пункте посреди отсутствия перрона и унесся вдаль, радостно визжа. Платон вышел, осознавая, что отсутствие дачной братии для него плохой знак: старушек не доставало. С удивлением он обнаружил подле себя на пустом перроне женщину, с удивлением узнал в ней Светлану, и она показалась ему аргументом в пользу искривления пространства, пересечением двух поколений – внучка в короткой юбочке со старческим рюкзаком на спине.

До Подгорного добрались не быстро, но Платон едва ли этот путь заметил. Он боролся с непривычным чувством радости, еще немного, окажется прямиком перед местом, которое столько времени хотел исследовать. Ощущение возможной разгадки тайны будоражило его. Платон сидел в машине в форме спицы, но внутри него по сосудам и внутренним органам уже бегала лихорадка – чуждый обыденности импульс и залог ослиного упрямства. Светлана сидела напротив, отутюженная юбка от костюма двойки помялась от перекатывания на сиденье, Светлана крутила головой по сторонам. Первая рабочая поездка, хмыкнул про себя Платон, наверное, боится пропустить следы от сапог Александра или Петра. Нет уж, милочка, это Томская область, и подобные ей области на Западно-Сибирской равнине сами по себе – уже памятники выжившему.

Он удосужился тоже взглянуть в окно. Тайга плутала за двойными стеклами, сперва за стеклами очков Платона, потом за стеклами машины, покачивающейся на разбитой дороге. Между песчаных откосов холмов проложены разбитые зеркала рек и притоков, по речным лабиринтам мигрировала рыба. Тихо, наверное, любо сидеть в лодке посреди воды, рыбачить, думал Платон, наверняка матерые рыбаки приводят на берег сыновей, учат лову, сидят вдвоем или втроем с удочкой часами, молчат до сиреневого заката, но роднит их в этот момент сила какая-то древняя, природная. Голодная, оборвал себя Платон, рыболовство – коренное занятие для добывания еды, и иногда семьи не роднит ничего, кроме общей кастрюли супа.