Алёна Харитонова – Жнецы Страданий (страница 40)
— Ихтор, — смотритель оборотился к целителю, который внимал ему с кротким смирением. — Чего рожу такую скроил, будто от баб зарок дал? Заруби себе на носу — до голодника, чтобы на глаза мне не попадался даже. Как ты смолоду себе на уме был, так и остался. Все исподтишка. А чтобы от скуки не помереть, займись, вон, южной кладовой. По весне обозы поедут, а у вас там сам Встрешник ногу сломит.
Донатос с сожалением посмотрел на лекаря. Будет теперь целый месяц перебирать да описывать горшки с мазями, склянки с притирками и мешки с травами.
Впрочем крефф лекарей безропотно выслушал приговор и спросил:
— Могу я взять себе помощника?
— Обойдешься.
Обережник вздохнул. При мысли о том, что он будет сидеть один в царстве сушеницы, взваров и зелий, вдыхать запах трав и думать
Тем временем Глава собрался было уже идти и тут увидел за спиной целителя растерянно переминающуюся Лесану. Девушка приплелась в Цитадель самой последней и теперь терпеливо ждала, когда гнев старшего обрушится и на ее взмокшую под жаркой шапкой голову.
— А, девка! Вот про тебя-то я и забыл! Тебя, голуба, остается только выдрать так, чтобы на всю жизнь запомнила, как ослушиваться! Второго Клесха я тут не потерплю!
— Окстись, Нэд, — вдруг промолвил Донатос. — Чего теперь на девке-то вымещаться?
Выученица вскинула глаза на колдуна — чего еще вздумал заступаться? Не к добру он решил милость свою явить, ой, не к добру. Злость с Лесаны сошла, как шелуха, и девушке вдруг стало страшно. Лишь теперь поняла она, что напала в лесу не на выуча. Это тебе не Фебра по земле валять. Руку на креффа подняла. Да не просто подняла, а едва дух не вышибла. И не просто на креффа. На Донатоса, который один был страшнее всех вместе взятых.
С осознанием этого шевельнулся в душе страх, упругим комком свернулся в животе — тяжелый, обжигающий. Потому что вспомнила Лесана, что она — всего лишь послушница — беспомощная, беззащитная, а ворог ее лютый — наставник. И в его власти сделать жизнь ее до возвращения Клесха самой настоящей пыткой. Да и Клесх-то, когда вернется, порадуется ли такому обороту?
Колдун смотрел в лицо девушке и угадывал мысли, мелькающие в ее глазах. И от этого его собственные глаза вспыхивали торжеством и предвкушением… Хранители, не даст он ей теперь жизни!
— Вымещаться? — переспросил Глава, надеясь, что ослышался.
— А то нет? — ничуть не испугался Донатос. — Ну, засекут ее сейчас и чего? Разве только тебе легче станет. А ее сколько тут уже пороли? Первое, чему послушников учат — боль терпеть. Девка давно к ней привыкла. Ну, выпорешь ты ее, раны целители заживят, да и только. Она ж знала, на что она шла, и готова кару нести.
— Так то ежели заживят! — усмехнулся старший крефф.
— Ну, а коли не заживят, почитай месяц в горячке проваляется, — поддержал колдуна Ихтор.
Глава обвел мужчин тяжелым взглядом и вкрадчиво спросил:
— Не много ли вы, соколы мои, воли взяли? Может вас за языки подвесить да тоже выпороть?
— Ну, спасибо, что хоть за языки… — усмехнулся Донатос. — Наказать девку надо, только она не первогодка, ее столбом уже не запугать.
— Значит, пока в каземат на хлеб и воду, а дальше разберемся, — спокойно ответил Нэд.
Лесана угрюмо побрела в сторону подземелий. На душе было погано. Уж лучше бы смотритель сразу сказал, какая ее кара будет, чем теперь ждать, гадать да томиться. А Нэд, вместо скорой расправы, повесил на девушку куда более тяжкую кару — ожидание. Которое, как известно, иногда страшнее самой смерти.
— Лесанка! Лесанка!
Послушница открыла глаза и с удивлением прислушалась к черной тишине. Ей показалось, будто она задремала, и этот громкий шепот был всего лишь отголоском сна. Вот только задремлешь тут, пожалуй — в такой холодище.
Девушка сидела, сжавшись в комочек на деревянном топчане, прикрытом только прелой соломой.
В каземате было темно и холодно. Так холодно, как бывает только под землей — зябкая дрожь пробирала до костей, и хотя узница зарылась в солому, согреться не получалось. Холод тянулся от стен, забирался под рубаху, прилипал к коже, заставляя ее покрываться мурашками. Даже зубы и те уже отстукивали дробь. Кожух и шапку у девушки отобрали, и теперь она с тоской думала о том, как тепло ей было в зимнем лесу, когда несли хоронить Айлишу, как валил пар из распахнутой одежи, от горячего тела.
Продрогшая послушница пыталась двигаться, но в маленькой клетушке было не развернуться. Девушка не придумала ничего лучше, как начать яростно отжиматься от осклизлой стены и после этого, правда на короткое время согрелась. Вот только удержать тепло было нечем, и очень скоро выступивший на теле пот впитался в одежду. Стало только хуже. И вот теперь она сидела голодная, замерзшая, трясущаяся от озноба и проклинала на чем свет стоит и Главу, и Донатоса, и Ихтора. Упыри проклятые. Их бы сюда.
— Лесанка, дура, ты там сдохла что ль?
Тьфу ты, не поблазнилось.
Девушка спустилась с топчана и наощупь приблизилась к решетке.
— Тут я.
— А че молчишь-то? Долго я здесь орать буду? — все тем же громким шепотом спросила темнота.
Впрочем, несмотря на кромешный мрак, голос Вьюда узнать было нетрудно.
— Чего тебе? Посмеяться пришел? — буркнула девушка.
— Надо мне больно задницей своей рисковать, чтобы над такой дурищей посмеяться. Чести много. Держи вот…
И через прутья решетки просунулось что-то мягкое.
— Да бери! Вот же дура записная! Долго я тут стоять буду?
Девушка нащупала угол теплого войлока и потянула его на себя.
— Соломой потом присыпь, чтоб не нашли, — наставлял Вьюд со своей стороны. — Заберем, как случай выдастся. Я его в Северной башне, в сундуке нашел. Правда, мошкой трачена и воняет дерьмом мышиным, но и такой за радость. Околела поди?
— Околела.
— То-то я гляжу, не отзываешься даже.
Узница торопливо куталась. Войлок и впрямь пах не то мышами, не то прелью.
— На, вот еще, — зашептал парень. — Да руку-то дай, не вижу тебя, дуру.
Лесана просунула свободную руку сквозь решетку, Вьюд нащупал ее пальцы и вложил в них деревянную ложку.
— Хлебай давай. Горшок не пролезет. Через решетку хлебай. Погоди… Хлеб держи.
Не веря своему счастью, Лесана просунула руку сквозь решетку, зачерпнула в горшке и принялась, как могла быстро, запихивать в себя чуть теплые, но густые и наваристые щи.
— Быстрее давай, — торопил Вьюд. — Сегодня Мерешка на страже стоит. Из старших Дареновых. Он меня пропустил, потому что ты, дура, одна во всем каземате. Только уговор был лучину не жечь. Раз тоже вот так ходили, а в одном из казематов оборотень сидел, так он на свет так кидаться и орать начал, что пол-Цитадели сбежалось.
— Ты ж говоришь, кроме меня тут нет никого, — прошептала, поспешно жуя, Лесана.
— Дак послушников никого. А так, кто его знает… Вдруг нежить какая или волколак. Они же от света дуреют, начнут бузить.
— Ну да, меня когда вели, там вроде шевелился кто-то… — согласилась Лесана, доскребая ложкой горшок. — А как ты щи-то вынес?
— Парни на поварне помогли. Не подыхать же тебе здесь по милости креффов. Они-то в тепле. Поди нажрались и дрыхнут.
— Вьюд, спасибо… — у Лесаны защипало в носу.
— Да пожалуйста, — некоторое время он помолчал, а потом осторожно спросил: — Лесан, а страшно было?
— Было.
— Ладно, давай ложку, пойду я. Спать ложись.
И едва Вьюд поднял с пола горшок, как от входа донеслось придавленное шипение:
— Долго ты там? Давай, ноги в руки, не то в соседний кут запру, будешь знать!
— Все, пошел я.
Лесана и промолвить ничего не успела, а парень уже исчез, словно его и не было. Девушка вернулась на свой топчан и улеглась на солому, закутавшись в покрывало. Теплый сытый сон обступил ее со всех сторон, навалился и проглотил без остатка.
Тамир поднялся из мертвецкой в свой покойчик. Голова привычно болела, тело колотил озноб, а в глаза будто насыпали песку. Хотелось повалиться на лавку, натянуть сверху все, что есть — от одеяла до утирок — и заснуть. Но молодой колдун знал — все одно не заснет, пока не согреется. Ледяные стены казематов вытягивали из него тепло, студили кровь. Да и царящий в комнате холод обступил парня со всех сторон. Надо бы затеплить пузатую печь, привалиться к нагретому камню спиной и почувствовать, как сладкое тепло истомой пробирается к каждой косточке, ласкает каждую жилку.
Вот только обман все это. После смерти Айлиши не грел его огонь. Ни тот, что горел в печи, ни тот, что когда-то теплился в душе. Тамир превратился в глыбу льда, которая никогда более не растает, потому что никогда не рассосется тоска, плотными кольцами обвивающая мертвую душу. Живым осталось только тело и вот ему-то, клятому, было холодно.
Тяжело вздохнув, колдун принялся-таки растапливать остывшую печку. Осиновые поленья сердито стреляли искрами, дымили, разгораясь медленно, неохотно. Захотелось все бросить и спуститься в мыльню, вылить на себя пару ушатов горячей воды и хоть на миг ощутить блаженное тепло. Но, от одной только мысли о том, что в мыльне можно встретить Нурлису, идти в подземье Цитадели сразу же расхотелось. Уж лучше совсем закоченеть, чем в очередной раз дождаться, как полоумная бабка вопрется в раздeвaльню к полуголым парням да обзовет всех жеребцами.