Алёна Харитонова – Жнецы Страданий (страница 32)
Та покраснела еще гуще и обратилась к Айлише:
— Мне бы об женском потолковать…
Лекарка удивилась:
— Так толкуй, вот целитель-то.
И с опозданием поняла… О женском.
Руста рассмеялся.
— Толкуй с ней, — кивнул он на Айлишу, — она тоже лекарка. Поможет.
Девушка засуетилась, полезла под шубку, нашарила на поясе кошель, вытащила все свое немудреное богатство — десять медных монет.
— Вот… у меня… хватит? — уставилась она на мужчину, угадывая в нем старшего.
— За одну настойку хватит. За две уже нет.
— Я бусы отдам! — потянулась она снова под полушубок.
Целитель пожал плечами и вышел, оставляя девок одних.
— Да брось, — Айлиша удержала просительницу, пытавшуюся нашарить ожерелье. — Что стряслось-то у тебя?
Незнакомка снова залилась краской и вдруг расплакалась.
— Ссильничали меня. Муж скоро с отхода вернется, а я тяжелая. Что скажу?
Лекарка молчала.
— Прогонит он меня, решит, что нагуляла… — молодица снова залилась слезами.
— А срамников как же наказать?! — рассердилась Айлиша. — Поймали их?
— Кого их-то? — гнусавым голосом проговорила обозница. — Свекор это мой. Да разве ж муж поверит, что родной отец… невестку собственную…
И разрыдалась пуще прежнего.
Так мерзко в этот миг стало целительнице! Что ж за мир такой Хранители устроили? Куда глядят они, когда творятся вокруг беззакония? Видано ли это?
Девка тем временем отвернулась к щербатой стене и рыдала, уткнувшись в локоть. Не врала. Предстояло ей родить дочь, собственному мужу — сестру. Ложь Айлиша бы учуяла. Дар не позволит вранье не распознать. И что теперь делать с ней? Ну, положим, купит горемычная отвар, чтобы сбросить. Так ведь нужен еще отвар, чтобы на ноги после этого встать и детей потом рожать. А разве хватит на то десяти медяков и глиняных бус?
Айлиша огляделась. Никого. Ну их, бусы эти. И лекарка начала быстро-быстро собирать травы в холщовый мешок.
— Запоминай. Вот эти заваришь дома. Баню затопишь покрепче. Распаришься и там уже выпьешь. Да холстин чистых припаси.
Быстрые руки порхали над сушеницей, с пальцев лилось бледно-голубое сияние.
И в этот миг неожиданная догадка осенила целительницу:
— Свекор-то как же? Ежели вдругорядь придет?
Молодуха подняла заплаканные глаза, в которых на миг сверкнула сталь:
— Не придет. Он надысь с сеновала спускался, так лестница опрокинулась. Расшибся. В горячке лежит. Знахарка говорит — долго не протянет.
Айлиша смотрела на помертвевшее застывшее в суровой прямоте лицо странницы и молчала. Сколько внутренней силы было в этой молодице. И какую тяжкую тайну с двойным грехом пополам взяла она на душу.
— На, — целительница протянула ей мешочек с травами. — Обожди. Еще кой-чего.
Девушка отвернулась к полкам, на которых стояли склянки с настойками. Взяла четыре разных и стала смешивать по капле в глиняной миске.
От неожиданно знакомого запаха вдруг закружилась голова, и тошнота подступила к горлу… Почему так бередит это пряное благоухание? Не раз она прежде готовила подобное зелье, но отчего ныне сознание поплыло? Будто вот-вот всплывет в памяти что-то давно забытое, подернутое туманом.
— Дай, — невидяще повернулась лекарка к девке и вырвала у той из рук мешочек со сбором. Поднесла к лицу. Вдохнула.
В ушах зашумело, каменный пол под ногами закачался. Казалось, вот-вот, вынырнет на поверхность что-то, что никак не получалось вспомнить, что-то разбуженное запахом сушеницы. Что-то страшное.… И сердце сжалось от предвиденья тоски. Словно во сне, Айлиша повернулась к молодице, вернула ей заветные травки и каким-то чужим, незнакомым голосом взялась наставлять, протягивая кувшинец с настойкой:
— Вот это выпьешь утром, когда после бани остынешь. Да в тот день не делай, гляди, ничего. Только спи.
Девка сбивчиво благодарила, пыталась сдернуть с шеи бусы, пыталась целовать лекарке руки, но та с неожиданной сноровкой вырвалась и выгнала благодарную просительницу прочь, пока никто не пришел.
Выставила и растерянно опустилась на лавку. Силясь поймать, удержать ускользающие смутные воспоминания. Но вместо воспоминаний только гулкое эхо отзывалось в голове, учащенно билось сердце и ныли виски. Деревянной походкой Айлиша вновь подошла к столу и снова начала смешивать капли, с закрытыми глазами вдыхая запахи, растравляющие душу.
Одна капля, вторая. Теперь из другой склянки. Благоухание становится гуще, к нему прибавляются горькие нотки… И вот Айлиша уже куда-то летит… медленно. Ей тепло… кто-то держит ее так бережно, заботливо. Не Тамир, нет.
Вдох. Сладко-приторный дурман трав…
«Куда это ты ее тащишь, сеновал-то у нас за конюшнями?»
Кто это говорил. Когда? Кому?
Знакомые нотки сушеных брусничных листьев. Горечь на языке…
«Ну и кто говорил мне, что эта не наблудит?»
«Она что — непраздная?»
Чужие голоса вторгались в разум, но вспомнить не получалось… да что же это! Словно со дна реки тащишь горсть песку, а когда поднимаешься к поверхности глотнуть воздуха — пригоршни пусты…
И тут Айлишу осенило — Дар! Она забыла про силу Дара! Голубые искры полетели с кончиков пальцев в миску с настойкой, и запах медвяный, острый ударил в лицо. Запах крови. Ее крови!
«Сын у нее. Права ты, Бьерга, по любви зачали. По большой любви. Богами ребенок дареный».
Ихтор! Он говорит!
«Нельзя ей рожать».
Майрико!
«Да, подлость творим. Но так и не впервой ведь. Сам знаешь, отринет она Дар. Как талый снег в землю уходит, так и она уйдет в материнство. А нам целитель нужен!»
Бьерга.
Пол уплыл из-под ног.
Все закружилось, понеслось. А в голову раскаленными стрелами вонзались все новые и новые воспоминания.
Холод. Пот по всему телу. Боль. И по внутренней стороне бедер течет что-то горячее. Отстраненные голоса. Запах крови. Плеск воды в кадке. Сухие простыни. И голоса, голоса, голоса…
Голоса креффов, все решивших за нее, не давших жизни ее сыну, лишивших ее памяти, обрекших на медленный ужас, на страшное угасание и очерствение. Не позволивших даже
«Это чтобы скинула. А это, чтобы заспала все».
И она скинула.
И заспала.
Свое материнство. Своего сына. Свое счастье. Радость, которая не успела расцвести. Любовь, которая не смогла остаться. Огонь, который лишь поманил обещанием чуда и навсегда канул во тьму. И оставил ее одну — в холоде и страхе. Доживать долгие страшные дни ненужной чужой жизни. Среди равнодушных людей, для которых счастье — пустой звон.
Айлиша не могла плакать. Разучилась. Она поднялась с пола, запахнула кожушок. Столкнулась в дверях с возвратившимся Рустой.
— Ну что, помогла девке?
— Помогла. На столе монеты.
И она вышла, плотно закрыв за собой дверь.