Алёна Харитонова – Наследники Скорби (страница 41)

— Чего-о-о? А с Хранителями ты брагу, парень, случаем не пил? — уточнил он.

— Вот и ты не веришь, — горько улыбнулся колдун. — А ведь, умный мужик. И кто б мне поверил, сунься я это рассказать?

— Никто.

— Вот и я о том. Явился он мне ночью у Встрешниковых хлябей. Думал, навь, как навь, покою ищет, а он меня коснулся и, как ведро воды студеной в жилы налили. Все своими глазами видел.

Непривычный к долгим беседам, обережник едва не оборот рассказывал о том, что явилось ему в холодном весеннем лесу. Клесх слушал молча, глядя в одну точку. И видно было, что мыслей в голове смотрителя Цитадели проносится великое множество.

— Значит, бродит, стервец… — задумчиво проговорил крефф, едва парень смолк.

— Да, навь бесприютная, — сказал Тамир. — Я столько раз его найти пытался, а впусте. Не видал больше.

Клесх долго молчал, задумавшись. Колдуну уже показалось, будто собеседник и вовсе забыл о нем, как Глава очнулся и произнес:

— Всякую навь упокоить надо. А уж такую — особенно. Будем думать — как.

— То еще не все, — сказал обережник. — Позже я видел другое.

И он рассказал о девочке с "собачкой".

— У меня от твоих исповедей голова разболелась, — вздохнул ратоборец. — Все, иди. Обдумать надо это. И, гляди, больше не таись. Мира в пути.

— Мира в дому, — наузник поклонился и вышел.

Идя гулкими коридорами Цитадели, Тамир размышлял о том, что теперь надумает Клесх. И поможет ли новое знание молодому Главе, на которого и так навалилось столько, что не пожелаешь и врагу. Да еще мысли нет-нет, а возвращались к Лесане. Узнала она его? Если и узнала, так виду не подала… Как с ней теперь ехать? Веры-то нет ни на грош.

***

Когда бледный рассвет только-только занимался, и солнце еще даже не отлепилось от края горизонта, Дарина проснулась. Ей показалось, что никогда прежде она не была такой отдохнувшей, такой свежей и полной сил. Женщина села и огляделась — ее измученные спутники спали вповалку, кто как. Умаялись так, что не боялись уже Ходящих, не вздрагивали от каждого шороха, даже зябкая прохлада и роса не беспокоили крепкий сон людей.

Дарина склонилась к обережнице, укрытой по самые глаза овчиной и осторожно отодвинула уголок шкуры, боясь разбудить.

Майрико была мертва.

…Они не хоронили ее. Перенесли тело подальше в тень, прибрали, как сумели, подвязали подбородок тряпицей, на глаза положили камешки, в ногах пристроили потрепанный заплечник, с которым странствовала целительница, и присыпали пахучей травой, чтобы не сунулись звери.

Плакали скупо и недолго. Да и кроме Дарины вряд ли кто убивался по самой колдунье. Кто ее знал? Боялись не дойти до Цитадели. Боялись, что весь проделанный путь может оказаться пустым.

Торопились, как могли. Чем ниже садилось солнце, тем сильнее поспешали, хотя силы уже давно покинули. Когда начало смеркаться, испуганный Будивой принялся нещадно погонять шатающуюся Треньку. Лошадь едва брела, а потом припала на передние ноги и стала заваливаться… Хорошо еще вовремя успели перерезать постромки, не опрокинулась телега.

Заголосила перепуганная Нелюба, ей хором вторили остальные бабы и ребятишки. У Дарины зашлось сердце. И вдруг откуда-то издалека ветер донес будто бы скрип ворот.

Как же бежали! Подхватив на руки меньших ребятишек, подгоняя тех, кто постарше… Будивой, взвалив на спину Гостяя… Они неслись, затылками чувствуя наползающую Ночь. Тьма выглядывала из-за деревьев, растекалась чернотой, догоняла, настигала…

Дарина закричала первая, прижимая к себе двоих соседских ребятишек и чувствуя, как немеют от усталости, разжимаются руки. Она кричала и кричала, в надежде, что их услышат, помогут. Дыхание сбилось, ноги путались в подоле. С ужасом она поняла — уже так темно, что не видно ни зги. Они не успели. Не успели!

И в этот самый миг впереди блеснул свет.

Им навстречу кто-то спешил. Неслись крики, а уже через миг задыхающуюся бегунью подхватили под локти, переняли детей. Мелькали огни факелов, оставляя в воздухе яркие сияющие полосы, скрипели огромные ворота, со всех сторон торопливо стекались люди… Дарина оскользнулась на гладком камне, коими был мощен просторный двор, и повалилась прямиком в руки изумленному Клесху.

***

Высокий поджарый волк нес через ручей голенастого нескладного волчонка. Крепкие зубы стискивали холку, и переярок запрокидывал лобастую голову, чтобы не окунуть свою беспомощно виснущую ношу в ледяной поток.

Перенес, поставил на землю и отряхнулся, подняв шерсть на хвосте и загривке мокрыми клочьями.

Ярец покатался в траве и попытался разыграть Серого, припал на передние лапы, зарычал, бросился, цапнул за шею, отскочил, снова припал, но получил удар под зад и виновато заскулил. Кувыркнулся через голову и вот в траве сидит мальчишка в потрепанной одежде.

— Чего дерешься? — обиженно спросил он волка.

Тот еще раз встряхнулся и тоже обратился человеком — молодым мужчиной, в сырой, липнущей к жилистому телу одеже.

— Не балуй, — ответил Серый. — Не до игр. Пришли, вон.

И он махнул рукой в черные шумящие заросли.

Ярец втянул носом воздух, и ночь отозвалась сотнями запахов — прелой земли, травы, хвои, зайца-русака, бегавшего где-то поблизости, воды, бобра, дыма и…

— Чуешь? — спросил мужчина.

Мальчик кивнул. Он уже научился различать запахи и понимать расстояние до них. Научился бесшумно красться или бежать, прижавшись носом в земле, взяв след зверя. Наука эта давалась нетрудно, но еще несколько седмиц назад молодой волчонок не понимал лес, только дурел от острых, источаемых им запахов, глохнул от шума и трясся.

Однако Серый учил сурово. Его и остальную Стаю. Правда, Ярца он особенно любил — за живой преданный нрав, проказливость, любопытство и жажду все постичь. Ласки от вожака редко дождешься, но иногда, когда он был особенно доволен, то прихватывал волчонка за загривок. И Ярец замирал, прижимался к поджарому телу…

Батя…

На лов они ходили ночами. Первые дни у Ярца мутилось в голове от запаха человечины. Он дурел и рвался, едва почуяв людской дух. Будто Каженник вселялся. Каженник — это злой дух. Налетит, ума лишит, душу выпьет. Так Серый говорил. Волчонок Бате верил. Батя был терпеливым. Но наказывал больно.

Когда Ярец в ум входил, свирепствовал супротив всех. Казалось, нутро в брюхе месят, кишки тискают, горло сжимают — дышать не дают. И ярость такая в груди поднималась, что пелена на глаза падала. Ух, он кидался! Рычал, лютовал, ничего понимать не хотел. Чуял запах Вожака — сладкий, зовущий, слышал, как бьется его сердце, перегоняя по жилам кровь — тягучую, густую… Страсть, как хотелось этой крови! Душу бы Каженнику продал за глоток.

Вот уж его Серый повалял тогда на зависть всей стае. Лупил, едва кости не переломал. Но он все одно кидался. В голове ничего кроме лютой злобы и жажды не было. Серый еще позабавлялся, а потом обернулся человеком и руку ему голую протянул.

Ярец (который тогда еще не получил кличку и был просто Малым) даже замер и повел чутким носом. Он чувствовал запах. И слышал, как толчками ходит сердце Вожака — равномерно, гулко, спокойно.

А потом он рыкнул и повис на подставленной руке, вонзаясь острыми зубами в мягкую сочную плоть. Хлынуло в пасть остро-соленое, густое, обжигающее. Перед глазами все помутнело, а потом глухая жадность отступила. И стало противно. Он с трудом разжал сведенные от усилия челюсти и виновато ткнулся в ногу человеку. Раз, другой, третий, а потом жалобно заскулил, вымаливая прощение.

Серый опустился на колени, потрепал звереныш за ушами, лизнул в нос.

— Ну-ну… Ишь, разъярился-то. Думал, не оттащу тебя. Наелся? Давай теперь, кувыркайся.

Он взял Малого за холку и задние лапы и перекинул его через голову.

Мальчик сидел на мягкой лесной земле и озирался испуганно.

— Ну что, Малой, надо тебе дать какое-нибудь имя. Как хочешь зваться?

Какое там "зваться"! Он, испуганный, заревел во весь голос и уткнулся вожаку в грудь, содрогаясь от ужаса и отвращения к самому себе. Мужчина обнял ребенка здоровой, не искусанной рукой.

— Будет, будет… Ишь, разошелся.

Из чащи медленно выступала остальная стая. Серый протянул кровоточащую руку, и волки по очереди подходили и вылизывали безобразную рваную рану. Малой насчитал дюжину зверей, на которых не обращал внимания все эти дни непроходящего бешенства. Молодые, сильные. Были среди них и волчицы. Одна особенно красивая — с длинной тонкой мордой и раскосыми зеленющими глазами.

А потом Стая шла, шла, шла… Серый учил их охотиться. И первые дни они совсем не принимали обличья людей. Ярцу, который к тому времени получил имя, нравилось бегать волком. Четыре сильные лапы, чуткий нос, острый слух… Нравилось ему загонять зверя или пугать в тростниках лесных озерцов пугливую выпь.

Человеком было хуже — тело деревянное, непослушное, медленное. Только Серый, все одно, заставлял и попробуй — ослушайся. Он один всю стаю собой кормит, чтобы не перебесилась.

Ярец любил ходить на лов. Вдвоем с вожаком или всей стаей. Звериное мясо было живым и сочным. Особенно нутро — скользкое, жирное. Другое дело падаль — мягкая, разопревшая, сладкая… Но самым вкусным был человек. Ох, как он пах! От одного запаха озвереть можно было. Только Серый не разрешал охотиться на людей. Колчий попытался и где теперь Колчий? Дикие в овраге доедают…