Алёна Харитонова – Наследники Скорби (страница 36)
— Ведь не дойдешь… — прошептала Дарина, поддерживающая ее за плечи. — Не дойдешь.
— Ежели остановимся, то уже и не встану, — честно ответила целительница, с трудом переставляя ноги.
— Давай в телегу, потеснятся…
— Нет. Тренька падет. Устала она, сама едва тащится. Лошади лишимся, точно не доведу вас.
После полудня Майрико уложили в телегу. Лекарка споткнулась и уже не смогла встать на ноги. Она что-то бессвязно шептала, приказывая Дарине куда-то идти, кого-то звать, а потом замолчала и словно окоченела. И губы начали синеть.
Маленький отряд едва двигался: еле ковыляла с березовым костылем обезножившая Нелюба, дети тоже устали и висли на руках у взрослых, лошадь, не привыкшая таскать груженые телеги, брела, с трудом переставляя ноги…
Когда над лесом начали сгущаться сумерки, люди с облегчением остановились на ночлег. За день пути они так устали, оголодали и измучились, что теперь их не страшили даже Ходящие. Ну, умрут. Ну и что?
— Майрико… — тихо звала Дарина. — Майрико…
Думала, не очнется. Но нет, длинные ресницы затрепетали, поползли вверх. Бессмысленный взгляд скользнул по лицу склонившейся женщины.
— Ночь? — едва слышно спросила целительница.
— Ночь.
— Подними меня.
Вдвоем с Будивоем они держали ее за плечи, когда обережница обходила их маленький ночлег по кругу, тянула ножом черту, выдавливала с изрезанной руки кровь, бормотала слова заговора. Потом мужчина на руках отнес ее к костру — туда, где уже настелили лежанку.
Дарина пристроила голову лекарки у себя на коленях и смотрела полными слез глазами на тонкое бледное лицо, черты которого медленно, но неумолимо менялись, становясь резче, острее, безжизненнее.
— Цитадель… далеко еще. Меня тут оставьте… Там, в заплечнике мешочек белый. В нем трава. Присыплешь — звери не тронут… Вы же быстро идите. Как сможете. Если поторопитесь… успеете… до темноты… Прямо вам…
Ее голос слабел. Дарина гладила короткие светлые волосы и по щекам катились слезы. Никогда прежде она не видела, чтобы умирали с таким мужеством, с таким… равнодушием к смерти.
— Живи… — шептала она обережнице. — Живи…
Хотелось крикнуть: "Не ради нас живи! Просто… живи!" Молодая. Красивая. Ведь ждет же кто-то. Кто-то любит. Как оставишь, как бросишь?
Что за долю такую они унаследовали горькую?!
Спустя пол-оборота целительница очнулась от забытья и попросила шепотом:
— Найди… бересты… полоску. Грамотку напишу.
Когда ей принесли лист бересты размером с ладонь, лекарка села и кончиком ножа взялась что-то царапать на теплой гладкой поверхности. Иногда она замирала, уткнувшись вспотевшим лбом в колени, видимо, боролась с дурнотой. Нож несколько раз выпадал из ослабшей руки, но колдунья переводила дыханье и снова бралась за письмо. Наконец, кое-как закончила и протянула грамотку Дарине:
— Отдашь Главе… там про деревню вашу — как и что… знать должны… — и упала, обессиленная обратно на овчину.
Некоторое время словно спала, потом открыла мутные глаза и едва слышно спросила:
— Где… отвар… твой? Где?
Дарина поспешно порылась в суме, доставая кувшинец.
— Выпей… мне так… спокойнее будет… Три глотка. Пей.
Она кивнула, сквозь слезы и послушно сделала три глотка.
Перед глазами потемнело. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, сознание поплыло, а потом все отступило, и в тело пролилась сладкая истома усталости.
— Спи… — едва слышно сказала Майрико. — Спи крепко…
***
Солнце перевалило за полудень, когда во Двор цитадели въехал не привычный здесь торговый поезд, а обоз, состоящий всего-то из пяти повозок. Зато каких! Добротные, крепкие, с кожаным верхом, укрывающим путников от обжигающего солнца. Телеги не везли товаров, лишь людей. И только мужчин.
Койра, высунувшийся из окна своего покойчика, насчитал больше дюжины справно одетых осанистых мужиков с посадскими гривнами на шеях да еще почитай столько же с поясами старост. Ходоки, никак, припожаловали к Нэду? Рожи у всех суровые, решительные. Значит, приехали с требой, с прошением каким-то.
Окаянные!
И старый крефф заторопился к Главе, чтобы до того, как новоприбывшие поднимутся на верхний ярус, успеть пошептаться с Нэдом с глазу на глаз.
Собственно все шептанье-то сводилось к одному — жалобам на неблагодарный люд, который не желал продавать Цитадели товары за жалкие гроши. Сия несправедливость бередила торгашескую Койрину душу, лишала его сна и покоя. За долгие годы бытья ларником обережник превратился из некогда толкового целителя в желчного, подозрительного и неуемно жадного барышника. И сейчас всей своей сквалыжной душой он почуял, что мужики приехали требовать более высокой платы за те товары, кои покупала у них Цитадель.
— Нэд! Там к тебе посадники со старостами приехали! Ты гляди, спуску им не давай, — переведя дыхание, затряс узловатым кулаком перед носом удивленного Главы старик.
В покой он ввалился запыхавшийся, трясущийся и оттого какой-то жалкий. Однако сторонними глазами Койра себя не видел и потому продолжал частить обиженным голосом:
— Поди, хотят цены задрать! Да только нет у нас денег, так и скажи! Едва концы с концами сводим. А коли будут напирать, так нам придется тогда за требы плату повысить. Пусть одумаются! Ишь…
Лицо старика плыло гневом, но в глазах при этом отражалась обреченная беспомощность. Понимал он, что посадники и старосты — не бродяги перехожие, их взашей не вытолкаешь, ибо люди за ними стояли, сотни людей, измученных страхом и нищетой.
Глава вздохнул и положил испуганному ларнику руку на плечо:
— Охолонись. Я уж и сам подумывал за требы большую плату брать. Негоже Осененным впроголодь жить и кровь проливать за бесценок.
С этими словами смотритель подтолкнул запыхавшегося креффа к лавке, а сам махнул рукой служке, менявшему в настенных кольцах факелы:
— Поди, Матреле предай, чтобы стол к вечере накрыла щедрый. Гости к нам высокие да знатные припожаловали. Живке скажи, пускай покои в гостином крыле обустроит. Но поперед всего вели обережнику, что обоз привел, ко мне подняться немедля. И креффов созови! — последнее Нэд крикнул уже в спину бросившемуся исполнять поручения парнишке.
Койра поерзал на лавке, пригладил лысину и сказал:
— Нутром чую, добра от них не ждать…
Нэд едва не выругался, мол, настрекочи еще! Однако сдержался и вздохнул. Не припоминал он, когда последний раз посадники являлись в Цитадель с требами. У них без того дел немало, не до праздных разъездов. А тут, гляди, сколько собралось… Города оставили без догляда и водительства, в путь опасный тронулись.
Пока смотритель Крепости расхаживал туда-сюда по покою и томился недобрыми предчувствиями за дверью раздались шаги, а через миг створка распахнулась и на пороге возникли Гляд и Сней — ратоборцы сторожевых троек. Один из Печищ, другой из Любян. Знать, совсем дело плохо, коль сразу двое воев с обозом пришли.
— Мира в дому, — в разнобой поприветствовали обережники Главу.
— Мира в пути. Да заходите, заходите.
И Нэд приобнял каждого из крепких, пропахших потом и дымом мужчин, похлопал их по спинам, радуясь видеть живыми и невредимыми.
— Ну, говорите, что там у посадников на уме? А то, как снег на голову…
Сней вздохнул и отер лоб. Светлые глаза воя, обрамленные выгоревшими ресницами, казались на загорелом дочерна лице незрячими, будто бельма:
— Да с бедой они к тебе, Глава. С бедой. Зажирают Ходящие. Возле Печищ малый хутор погрызли, никто не уцелел. Ночами же подходят к городскому тыну, воют, скребутся. Посадские ропщут, говорят — Цитадель дерет три шкуры, детей забирает, а толку нет. Чуть сумерки спускаются, так мороз по коже. Ночь пережил — уже в радость.
Гляд — смуглый мужик лет тридцати, низкорослый и кривоногий — был на несколько лет моложе Снея и сейчас молчал, давая старшему высказаться, однако едва тот смолк, втерся в разговор и поддержал спутника:
— Мы, что ни день стаи выслеживаем. Колдуны наузы от упырей плести не успевают. От жары этой старики мрут да и Ходящие, как взбесились. Недавно волколак в ранних сумерках к деревне вышел — девку, что из леса возвращалась с подругами, на глазах у половины деревни загрыз и был таков. Там и крик поднять не успели, а она уж лежит с горлом разорванным. И ведь то не ночь была — светлое время. Люди ропщут, что нет им защиты даже за те немалые деньги, которые платят. Говорят, Цитадель поборы ведет, а на, что от Ходящих роздыху совсем нет — ей плевать.
Койра вскочил с лавки и затряс сухим кулаком:
— Очумели, клятые! Мы кровь свою за них льем…
— Правы они, — отрубил Сней. — Кровь льем. А толку? Скоро и днем будет страшно нос за околицу высунуть!
И Нэд вдруг понял в этот миг, что в Снее и Гляде не снискать ему понимания. Эти двое молодых еще мужчин со следами застарелой усталости на лицах вымотались и сами озлобились. И на Ходящих, и на Цитадель, и на Главу. Читалось в их глазах отчаяние, какое бывает в глазах людей, вершащих непосильный для них труд, который вместо того, чтобы убывать, все тянется и тянется без конца и краю, и становится понятно — все усилия тщетны. Не будет от труда этого избавления, не будет удовлетворения от сделанного. Будут лишь усталость да глухое отчаяние.
Даже ларник — говорливый и въедливый — и тот не нашелся, что возразить, всматриваясь в такие разные, но при том одинаковые лица двух ратоборцев. Они вдвоем были младше пожившего креффа, но оба при этом казались рядом с ним дремучими стариками — такие застывшие взгляды были у обоих.