Алёна Ершова – Сфера времени (страница 5)
Дрова трещали, в доме становилось сухо и жарко. Шкуры вынесли на солнышко. Прелую солому из мешка вытрясли. Набрали душистых трав да положили на печь сохнуть. Тряпки, заменявшие прошлой хозяйке постель, Фрося хотела выкинуть. То, что на них спала неизвестная старуха, было неприятно. Однако Ретка запротивилась:
— Я их в буче постираю, будут, как новые!
Ефросинья хотела возразить, а потом посмотрела содержимое рундука[1] и поняла, что ткани почти нет. По отрезу льна и грубой шерсти да некрашеная пряжа. Под потолком висел мешок с руном[2]. А ей по-хорошему одежду сшить надо, одним термокостюмом не обойтись, даже учитывая, что он самоочищающийся. Да и постель сменная нужна, полотенца, скатерть. Ткать Фрося умела, спасибо модулю, но станок там был уже заправлен, знай только педали перебирай. Местный стан она видела. К счастью, горизонтальный, к ужасу, полностью разобранный. Лежал он в сарае. Ждал осени. Теоретически устройство этого жуткого агрегата она знала, но по факту боялась того дня, когда придётся остаться с ним один на один.
Обучение топке печи в тот день так и не началось. Как, впрочем, и на следующий. А все потому, что сначала надо было разжечь огонь. Ефросинья, как заведенная, била кресалом по кремню. Переломала все ногти, содрала кожу с костяшек пальцев, но пресловутая искра так и не хотела превращаться в огонёк. Несколько раз женщину переполняло желание психануть и выкинуть издевательский инструмент подальше в траву. Но потом она вспоминала, что другого такого у неё нет, и продолжала дальше колотить железкой о камень. Упорство замешивалось на злых слезах, образуя топливо для дальнейшего труда. Ретка объясняла, показывала, подкладывала трут[3], но словами не расскажешь, как получить механический навык.
Под конец, когда сноп искр, по ощущениям, больше похожий на новогодний фейерверк, поджёг пучок соломы, а от него занялась щепа, Фрося расплакалась. Теперь она понимала, почему древние одушевляли огонь. Конечно, он был живой! Ведь она сама родила его в многочасовых муках!
Топить в качестве обучения решили сначала баню. Печь там была очень странная: три больших валуна на полу и один поперек сверху. По бокам «печи» насыпаны камни поменьше. Само помещение махонькое, только и вмещается топка, лавка да кадка с водой. Пол, в отличие от дома, деревянный.
Лишь загорелись дрова, дым сразу наполнил небольшое помещение, выкуривая оттуда людей. Ефросинья серьезно задумалась хотя бы о примитивной трубе. Лучше теплопотери, чем наполнять легкие сажей да угарным газом.
Однако Ретка выглядела довольной. Оставила дверь слегка открытой да повернулась, улыбаясь во все зубы.
— Как всё ладно вышло! — Её веснушчатое лицо выражало неподдельную радость.
— Ладно? — Ефросинья аж задохнулась от возмущения. — Там дыма полная баня! Зайти нельзя.
Девочка посмотрела на ведьму с сочувствием. Бедная, в потустороннем мире париться, видимо, негде было.
— Там сейчас Банник чадит, нечего стоять и глазеть. Голова заболит. Протопится, расстоится, и можно будет мыться. Воды надо натаскать.
— Ты когда дом топила, дыма было мало, а здесь полно, — обиду в голосе скрыть не удалось.
— Матушка, печи-то разные, да и в бане дыму-то деваться некуда, кроме как через дверь. Ты погоди, нагреется, и справно будет.
Действительно, к вечеру баня натопилась, расстоялась и была готова принять в свои объятья жаждущих пара.
Чистая, обернутая в простыню на выстиранной постели, Ефросинья была просто счастлива. Медленно уплывая в дрему, она размышляла. Со слов Ретки, обряд инициации идет шесть дней. За это время ребенок должен послужить Яге, показать свои умения, попариться в бане, умереть и воскреснуть. Вот эта метафизическая «смерть» больше всего смущала женщину. Как всё провернуть, она не знала.
— Матушка, — прошептала сонная девочка, — а ты сказку знаешь?
Фрося задумалась. Елисей никогда не просил её рассказывать сказки, ему хватало домашней станции да «ритуального» разговора о прожитом дне. Сказки же… да, сказки она знала в силу образования, но какая сойдет для девочки из двенадцатого века? Поразмыслив немного, начала:
— Как у нашей бабушки в задворенке была курочка-рябушечка; посадила курочка яичушко, с полки на полку, в осиновое дупёлко, в кут под лавку. Мышка бежала, хвостом вернула — яичко приломала! Об этом яичке строй стал плакать, баба рыдать, вереи хохотать, курицы летать, ворота скрипеть; сор под порогом заку?рился, двери побутусились, тын рассыпался; поповы дочери шли с водою, ушат приломали, попадье сказали: «Ничего ты не знаешь, матушка! Ведь у бабушки в задворенке[4]…», — дальше сюжет повторялся, набирая обороты, доводя ситуацию до абсурда. Дойдя до концовки «Поп стал книгу рвать — Всю по полу разметал!» Ефросинья замолчала, а Ретка, напротив, рассмеялась:
— Ох уж эти христиане, вечно из блохи корову делают!
Последний день пребывания Ретки в избушке на курьих ножках прошел под знаменем ревизии. Фрося перетрясла все запасы прежней хозяйки, отделила съестное от странного. Еду расположила возле печки. Немного гороховой муки, пару горстей крупы, нитка сушеных грибов, засахаренный мёд, полный горшок соли, пучок трав — вот и всё богатство.
Остальное вынесли во двор и поставили на лавку. То, что было знакомо, оставляли, и Ефросинья тут же подписывала горшок или берестяной туесок, остальное беспощадно выкидывалось. Так среди ведьмовских ингредиентов обнаружились толченая яичная скорлупа (высыпали на огород), дёготь, воск, полный горшок серы, корешки марены, известь (оказалось, недалеко есть яма с белым камнем), сушеные водоросли и корни имбиря (каким ветром занесло, неизвестно), мешочки с душицей, календулой («ноготки», — сказала Ретка), аиром, семена мака и аниса. А еще маленькие серые шарики, которые Фрося хотела выкинуть, да Ретка не дала.
— Это маковые слезы. Когда боль сильная, которую нет мочи терпеть, их дают.
Часть вещей или не поддавалась распознанию, или, как например, связка сухих лягушачьих лапок, была совершенно ни к чему. Поэтому непонятные ингредиенты из емкостей высыпали в общую кучу. Пока Ефросинья расставляла в доме подписанные горшки да размышляла, где бы закопать весь ненужный мусор, Ретка уже обложила его веточками и подожгла.
Что что-то не так, женщина поняла, когда вышла во двор. Костер, устроенный помощницей, нещадно чадил, разнося по округе едкий дым, а сама девочка лежала на земле неподалеку. Сорвав с дверного проема войлочный потник, который они вдвоем накануне повесили, Фрося в одно мгновенье оказалась возле костра. Кинула на огонь шерсть, перекрывая доступ кислороду, и оттащила ребенка подальше от удушливой гари. У неё самой уже начала кружиться голова. Как проверяла пульс, зачерпывала воду, чтобы умыть Ретку, уже не помнила. Через мгновенье сама потеряла сознание.
Очнулась, судя по всему, почти сразу. Еще некоторое время лежала, борясь с тошнотой. Потом привстала на локтях, огляделась. От костра дым больше не шел. Девочка дышала ровно. «Вот тебе и инициация», — подумала Фрося, хлопая помощницу по щекам.
Спустя два дня в село, весело шлепая босыми ногами и задорно улыбаясь, вошла веснусчатая девушка четырнадцати лет. Мать, завидя её, всплеснула руками и побежала в дом за панёвой. Отец, пряча улыбку в кучерявой бороде, достал из маленького сундучка два бронзовых височных кольца. Но прежде статная большуха внимательно осмотрела девку и вынесла вердикт: «Прошла сквозь смерть, вернулась к живым».
Позже, дома, когда все разошлись, тихо-тихо, почти шепотом, Ретка рассказала родителям, как служила Яге и как та одарила её ниткой с иголкой, да в чехле из собственной шкуры черной. А еще один кусок дала, чтоб повесили на видном месте в деревне.
Глянули родители на шкуру ведьмину и ахнули. Ведь когда-то давно точно такой же черный отрез висел привязанный к коньку старостиного дома.
С уходом Ретки Ефросинья загрустила. Удивительно, как быстро она успела прикипеть к девочке. Насколько хорошо и уютно было рядом с этим ребёнком. Малышка, словно лучик света, раскрашивала серые будни яркими красками. Теперь этого будет не хватать.
После пугающего случая с костром у Фроси родилась идея, как обставить обряд, завершающий инициацию детей.
В предрассветной тьме ребёнок забирал из рук Яги череп с горящими синими глазами. И отправлялся в путь домой. С первыми лучами солнца этот череп надо было закопать в лесу и дальше шагать, не оглядываясь. Для этого маленького представления женщина не пожалела свои запасы серы и украшающие частокол черепушки. Несколько экспериментов, и она научилась залеплять отверстие основания черепа глиной. Вовнутрь засыпала немного серы. Стоило подержать это жуткое устройство над костром, как сера загоралась, и пустые глазницы черепа начинали светиться синим огнем.
Пока никого не было, женщина решила заняться одеждой. Разложив на столе льняную ткань и обмерив себя веревочкой с узелками, раскроила рубаху жутко неудобными пружинными ножницами. Что не переставало удивлять человека из двадцать второго века, так это колоссальная разница в инструментах и технологиях в рамках одного государства. В Новгороде, например, точно уже были шарнирные ножницы и гончарный круг. Что мешает использовать более современные вещи в этой местности?