Алёна Ершова – Сфера времени (страница 39)
Возле одного окна стоял большой деревянный стол, заваленный берестой и пергаментом и на всём этом схемы, чертежи, формулы. Рядом красовался фонарь, похожий на масляные лампы девятнадцатого века, большая стеклянная линза и принадлежности для письма.
Возле другого окна — маленький столик с пузатым глиняным чайником и шахматной доской. Рядом пара плетеных кресел с мягкими подушками.
Все это просто не укладывалось у Ефросиньи в голове. Пожалуй, в Византии или Риме ещё можно было встретить кого-то подобного, но что этот человек делает тут?
— Далеко отсюда, в стране, где восходит солнце, растет удивительное растение — Ча Шу — Священник разжег огонь в глиняной жаровне и поставил на нее свой чайник. — Местные жители собирают его и как-то хитро обрабатывают, превращая зеленые листья в твердые пластины. Небольшой кусочек такой пластины, и вода становится цвета янтаря, а вкус насыщенный и немного терпкий. Будешь?
Ефросинья ошеломленно кивнула. А потом они в молчании пили настоящий ароматный чай, и женщина чуть не плакала от радости.
После она рисовала ювелирные вальцы, вспоминала и объясняла, сбиваясь на русские термины, что для чего нужно. Дальше они спорили до хрипоты и решали, чем заменить те или иные детали. Позже, вечером, возвращаясь к себе, она подумала, что в этом диком, страшном и необузданном времени у неё появилось то, чего не было в прошлой жизни. Друг.
На следующий день кузнец привез раскованную пластинку серебра и один единственный пуасон — по сути своей просто небольшой гвоздик для нанесения насечек.
— А молоточек? — Фрося посмотрела в непроницаемое лицо кузнеца. — А штихелели? Работать-то чем?
— Что такое штихель, я не знаю, и «молоточков» у меня нет, только клещи и кувалда, можешь завтра заехать, — гоготнул он, и Ефросинье сразу вспомнились все материны рассказы о конкурентах и их интригах. Ладно. Пусть упивается своей маленькой победой. Земля круглая, даже если об этом кузнецу невдомек.
Забрала всё, поблагодарила и села у окна за работу. Которую почти сразу пришлось отложить. «Добрый» мастер не поленился заполировать пластинку до блеска, и теперь она слепила глаза. Пожелав от души его чреслам профессионального заболевания, связанного с сидячим образом жизни, принялась искать в своих закромах остатки серы. Если нанести её на металл и нагреть, то он покроется черной патиной. Так даже лучше. Рисунок чётче будет виден. Промучившись с превращением серного камня в пасту равномерным нанесением и нагревом, она, тем не менее, получила отличное чернение.
Остаток дня потратился на нанесение рисунка. Немного повспоминав историю, выбрала мотив появления в Муроме первого князя — Святого Глеба. Интересно, что в крещении он был тезкой её жениха, так что параллель должна была просматриваться. А дальше мотив лег сам собой. Вот Владимир Красно Солнышко отправляет сына в Муром, вот его встречают бояре, вот он строит храм недалеко от города. И последняя картинка каноническая, не единожды виденная на старинных иконах. Двое святых — Борис и Глеб — на конях. Стилистика рисунков вышла чем-то похожей на изображения Радзивиловской летописи, только с нормальными пропорциями и объемами. Все же не самое легкое занятие — комикс на кусочке серебра гвоздиком рисовать.
Следующие три дня Ефросинья гравировала рисунок. Вместо молоточка приспособила небольшой плоский камушек, и дело пошло. Медленно, нехотя, но вперёд.
Лет с пятнадцати она не занималась ничем подобным, да и без увеличительных стекол и лазера было очень неудобно. Спина затекали, пластина гнулась. Внутренний перфекционист рыдал. Несколько раз хотелось забросить работу и порыдать вместе с ним. Но приставленные девушки ахали, игумен довольно кивал, а Ретка хлопала в ладоши от каждой новой картинки. Так совместными усилиями и доделали. Четвертый день ушел на подгонку и приклёпку к рогу. К тому моменту, как ни странно, и клепки нужного размера нашлись, и молоточек сыскался.
Таким образом, к утру свадьбы подарок будущему мужу был готов и отправлен вместе с косой.
В ответ пришло известие. Приехал жених. Ждет у храма. Пора выдвигаться и невесте.
А дальше всё завертелось, закружилось, помчалось калейдоскопом. Телега, устланная ковром и подушками, украшенная мехами и цветами, ждала её внизу. Кто-то раздавал хлеба и медные монеты, кто-то пел, дудел в гудок, кто-то плясал. На улице было жарко. В фате душно и почти ничего не видно. Ее взяли под руки, усадили в телегу. Поезд двинулся.
По приезду к церкви песни и улюлюканье прекратились. Народ расступился. Давид стоял у входа. Свита красная, шелковая, горит на солнце, переливается, за поясом рог охотничий заткнут. «
Церковь полная народа, стоять негде, дышать нечем. Однако путь от церковных дверей до аналоя свободен. На каменном полу расстелена красная ткань. В руках у венчающихся тяжелые свечи в серебряных обкладках. Молитвы, пение, клятвы, запах ладана и воска, венцы, шествие вокруг аналоя, снова молитвы, снова хор. Всё это длилось и длилось, и когда Ефросинья поняла, что еще немного, и упадет в обморок от нехватки воздуха и усталости, звуков и запахов, венцы наконец сняли и таинство закончилось. Их поздравили, вывели из церкви, обсыпали семенами хмеля и льна, а после посадили в повозку и повезли в Муром. Шумная, веселая толпа под песни скоморохов и гудочный шум следовала за ними.
— До города двенадцать верст, отдохни, — тихо сказал Давид, позволяя опереться на себя. И Фрося порадовалась передышке.
Въезд в город она проспала. Хорошо, что еще плотная фата скрывала её лицо. Давид взял супругу за руку и помог спуститься с повозки. Вместе они вошли в княжеский дом, прошли в богато убранную гридницу, сели за уставленный яствами стол. А потом началась вторая часть кошмара. Гости ели, пили, кричали здравицы, снова пили. Голоса, песни, танцы, плач, смех. Какофония звуков и запахов. А они с новоиспеченным мужем сидели, как два китайских божка, на одной подушке и только головами кивали. Ни еды, ни питья им было не положено. Уставшая, голодная, Ефросинья молила об одном, чтоб это безобразие скорее закончилось. Солнце село. Хотелось содрать ненавистную фату, снять тяжеленные и совершенно не нужные украшения, вымыться, поесть и спать. Понимание, что вторую такую свадьбу она не переживёт, пришло в тот момент, когда ей на голову водрузили огромный пирог, а Давид шепнул: «Не урони». И на стол перед новобрачными поставили курицу. В тот же миг к новобрачным подскочил Юрий и успел первым ухватить блюдо со словами:
— Благословите молодых в опочивальню.
Нетрезвое «Бог благословит!» вперемешку со скабрезными шутками и дельными советами полетело со всех сторон. Давид встал со своего места, взял Ефросинью за руку и повел из гридницы. Та старалась не дышать. На голове опасно кренился на бок пирог. За ними поспешили гости, но сотник развернулся, глянул так, что даже у самых ретивых отбилось желание следовать за новобрачными. Кто-то даже протрезвел, о чем расстроенно сообщил остальным. Гости принялись утешать беднягу да наливать в чарку у кого, что было.
— Через час о нашем здравии справитесь, а пока гуляйте, гости дорогие! — прогремел Давид, поклонился старшему брату, княгине и вышел вон. На лестнице он снял чуть не упавший пирог, взял жену на руки и понёс в сенник.
— Так безопасней, а то в этой сбруе да на лестнице расшибешься.
В комнате зажигала свечи холопка. Юра торжественно водружал на стол курицу.
— Идите, дальше мы сами, — Давид вручил девушке резану[2] и выставил вон.
Юра слегка осоловело улыбнулся и достал саблю.
— Я за дверью посторожу, чтоб злой дух не пробрался.
Давид похлопал брата по плечу. Закрыл дверь. Щелкнул засовом.
Фрося замерла посреди комнаты, от усталости её слегка покачивало. Муж подошел и аккуратно снял фату.
— Фух, слава Богу — ты!
Ефросинья насмешливо подняла бровь.
— Были варианты?
— Да. Я, конечно, охрану выставил, но всё же… — он на какое-то время замолчал, потом продолжил:
— А без косы ты даже краше. Давай раздеться помогу. Я приказал бадью горячей воды натаскать, можешь помыться, если потом обещаешь меня этой водой не поить.
— Фу! — не выдержала Фрося, — ну что за мерзкий обычай! Максимум на что можешь рассчитывать, так это на то, что я тебе спинку потру. И вообще. Не мне ли положено сапоги с тебя снимать и всё такое?
Давид погладил коротко подстриженную бороду.
— А это не будет помыканием?
Фрося хитро улыбнулась и подошла ближе.
— Ну, если начать не с сапог, а например, со свиты, никуда не торопиться и медленно опускаться вниз, расстёгивая каждую пуговицу, то точно не будет.
Давид прикрыл глаза и наконец поцеловал свою жену. Тепло разлилось по уставшему телу. Он мечтал об этой ночи, и он опасался этой ночи. Не знал, как поведет себя эта странная, непонятная женщина, как отреагирует. Ожидал всего: от слёз до колких замечаний.
Накануне специально распорядился о бадье с горячей водой, зная, что Фрося все время ложилась спать, лишь вымывшись. Запасся терпением и спокойствием. Уговаривал себя, что сладит. Но чего он совершенно не ожидал, так это совместного купания в этой самой бадье с использованием пахнущего хвоей «мыла» и «губки средиземноморской», невесть как оказавшихся здесь. О да, и спинку ему потёрли! А после он тоже потёр игладкую спину, и тонкую шею, и нежную грудь. И вода из бадьи шумно выплескивалась на пол, и свечи бросали рваные тени на стены, и аромат скошенного луга лился в окно.