Алёна Ершова – Сфера времени (страница 22)
Позже явился игумен Борисоглебского монастыря. Коротко поклонился братьям, сел рядом с Давидом, вновь подвинув боярина Позвизда. Сидит княжий тесть, мысли горькие брагой запивает. Излечила ведьма паршу воеводы, а значит, быть в скором времени свадьбе. Хотя… Вон сидит Кирияна, чёрными глазами стреляет. Не смотрит в ту сторону сотник. Как пришел на пир и не глянул на невесту. Яйца червонного не преподнёс, в щеку персиковую не поцеловал. Не зря, видимо, его лесная знахарка всю зиму привечала. Видимо, тут князь удельный, а сердце в избушке о четырех пнях.
Вечером вышли во двор Давид да отец Никон. Стоит духовник, высокий, прямой, как меч обоюдоострый. На серые облака поглядывает. Молчит. Слушает…
— Так и не пожелала ничего более. А единственную её просьбу я не смог исполнить. Негоже сыну княжескому на безродной жениться.
Ничего не сказал старец, только головой покачал да пошел со двора, такой же ровный, словно жердь проглотил. Только глаза выцвевшие к земле опустил. Учил он слово держать, да видимо не выучил. Долго смотрел ему вслед Давид, но стемнело, и уехал прочь на свой двор. Там в натопленном тереме встречала его стряпуха-хохотушка. Живая, разговорчивая, тёплая. Трижды целовал он её, благую весть сообщая. А где третий поцелуй, там и четвертый. Да и тело у девицы мягкое, белое, податливое, словно сдоба печёная.
Коротка весенняя ночь. Вот уже и робкий луч норовит заглянуть в маленькое витражное оконце…
Давид встал. Накинул одеяло на сжавшуюся в комочек Милку и вышел вон. Поднялся в холодную светёлку. Щелкнул замок сундука, отворилась резная крышка.
Долго перебирал украшения Давид. Под конец взял бармы серебряные с бусинами зернёными, медальонами чернёными да крестами фигурными. Завернул в шелк узорный. Спустился вниз.
Юрий нашелся во дворе. В одной рубахе, пар изо рта. Метал он сулицы в сколоченный из досок щит. Увидел брата, остановил забаву, подошёл.
— Езжай к знахарке, передай плату за лечение.
Десятник развернул тряпицу и склонил голову набок.
— Неужто Ефросинья затребовала бармы, что тебе князь Всеволод подарил в знак доброй дружбы? — хитро усмехнулся. Но сползла улыбка, натолкнувшись на лёд во взгляде.
— Нет. Не просила ничего, сам решил. Возьми людей, и чтоб за две седмицы вернулся. Нечего в лесной избушке штаны протирать. Понял?
— Понял, понял. — и уже в спину уходящему сотнику: — А ещё понял, что не дар это, а откуп.
Давид даже шагу не сбавил, так и ушел в терем.
А Юрий тем же днём собрал свою десятку да ускакал к избушке на курьих ножках.
Ефросинья за зиму успокоилась, свыклась, убедила себя в том, что одной лучше, никто не мешает палочками есть, стихи переводить, да и вообще сама она себе хозяйка. При помощи уголька да растолченной марены разрисовала печь, изобразив колышущееся на ветру море тюльпанов. Печь была белая, тюльпаны черные, а бутоны у них красные. Три дня рисовала и, пожалуй, впервые в жизни была довольна своей работой.
Лишь день сравнялся с ночью, как в её избушку постучал ребёнок:
— Матушка Яга, меня тата за свечкой послал…
Так начался новый «учебный» год.
Фрося замыслила затереть и побелить изнутри избушку. Вытащила, разобрала и убрала в сарай станок. Перенесла во двор стол с лавками, и принялась за работу. Через две недели стены сияли белизной. В доме стало сразу же светло и чисто. Сходила с сыном гончара за жирной глиной и научилась лепить из простеньких колбасок горшки да плошки. Правда с обжигом была сплошная беда да разочарование. Как ни старался отрок объяснить, первые два ямных обжига пошли в утиль. Точнее, в декор. Фрося украсила ими весь свой частокол, убрав остатки черепов с глаз подальше.
Когда ребенок ушёл, хозяйка задумалась над причинами неудач. Вариантов было несколько: плохо вымешанная глина, недостаточная сушка перед обжигом и низкая температура в яме.
Торопиться было некуда, поэтому глина месилась долго и основательно. Когда силы рук стало не хватать, в ход пошли ноги. Два дня потратила Ефросинья на это занятие, пока не поняла — хватит. Потом налепила простенькой посуды, украшать её не стала, памятуя о прошлых неудачах. После оставила сушиться дома, в тени, где не было перепадов температуры да утренних рос. Через три дня протопила печь и досушивала там. Теплым апрельским днём вернулась к яме и поняла, что было главной ошибкой. Земля была ещё по весеннему холодной. От того и трескались горшки. Встал вопрос обустройства «печи». Сначала обмазала яму глиной, дала ей просохнуть и разожгла костер без горшков. Потом уложила на дно сухие березовые поленья, по бокам, ближе к стенкам, поставила бракованные изделия из прошлых партий, а посредине новые. Заложила всё дровами и подожгла. Когда прогорело, закрыла ветками и засыпала землёй.
На следующее утро звон получившейся керамики был слаще любой музыки. После этой удачи был смысл заняться гончарным кругом. Конструкция простая, если знаешь, что делать. Главное центр соблюсти, да круги ровные сгладить. Но и это не самое сложное. Превратить бурый ком в посуду, вот где магия! Вечерами, грязная, с присохшими кусками глины на одежде и в волосах, она, как мантру, повторяла: «Все равно я тебя сделаю!»
И сделала ведь! На вторую неделю упорного труда вышла плоская тарелка, потом ещё одна, и ещё. А после пошли стаканчики, горшочки, крынки. И украшать стала, неторопливо орудуя деревянной палочкой. Рецептов поливы не знала, да и не нужны они ей были тут в чаще лесной.
Лишь только зацвел шиповник, пряным ароматом будоража лес, прискакал Юрий с десяткой. Торопливый, взмыленный. Выпил крынку холодного ржаного кваса, вытер рукой усы, подмигнул да сказал:
— Пойдем в дом, подарок тебе от брата.
В избушке на столе, что под дальним окном стоял, десятник развернул тряпицу. Ефросинья взглянула и ахнула! Еще год назад она бы палец себе отгрызла за возможность найти и изучить такое богатство. А сейчас…
— Интересно Давид мыслит, что я в бармах буду зайцев соблазнять али лис обхаживать? Странный он у тебя. Передай ему спасибо, поклон, но не к чему мне эта красота неземная.
И вернулся Юрий в Муром с тем же, с чем уехал. Но что Ефросинья дар не приняла, Давид знал и так. На теле вновь появились язвы.
Июнь пришел с жарой и грозами. Липкое, удушливое марево окутало лес.
Дни тянулись своим чередом, медленно, вязко, тягуче. После ухода очередного ребёнка прошла неделя. Поначалу Ефросинья даже не поняла, что не так. Только тревога накатывала волнами. К вечеру седьмого дня её осенило. Ни кто не пришёл! До этого подобного не случалось. Расспрашивая ранее детей, она узнала: к ней через дозволение большухи приводили ребят и из других сёл. Поэтому перерыва быть не должно. Первая мысль: заблудился. Но нет — тропинка должна быть натоптана.
Весь вечер она выходила за ворота смотреть, не идет ли кто. Нет. Было пусто. Только ветер шуршал листвой. Ночью так и не заснула, всё время вслушивалась. Утром, коря себя за слабоволие и нерасторопность, схватила дугу с привязанным к ней мешком, покидала туда лепёшек, вяленой рыбы, оставшихся с зимы сушеных яблок да кожаную флягу с водой. Надела удобные мокасины, налила гуляющей по двору курице воды, заперла избушку и пошла в сторону деревни.
В прошлый раз, будучи в сфере, она, бездумно подгоняемая паникой, бежала, не разбирая дороги, и только чудом оказалась возле Ягьего дома, а не в глухой чаще. Сейчас шла целенаправленно, ведомая тропинкой. Всё надеясь, что вот, за следующим поворотом, увидит несмышленыша. Ох и трепку она ему задаст! Но время шло, прокатилось по небосводу и схоронилось за дальними кронами солнце, а ребёнка все не было. «
Утром второго дня она скудно позавтракала, допила оставшуюся воду и размяла налившиеся свинцом мышцы. «
Большой широкий дуб с вбитыми кабаньими челюстями Фрося заметила сразу. И поняла — дошла. Вон оно село — рукой подать.
Первую женщину она увидела, лишь выйдя из леса. Та лежала в неестественной позе, подвернув под себя руку. В первое мгновенье Ефросинья подумала, что бедняге стало плохо от солнца, но, подойдя ближе, увидела огромную, усеянную мухами рану от плеча до поясницы, а на черной земле следы копыт.
Холодом посреди жаркого дня окатило путницу, и она стремглав помчалась в деревню.
— Ретка! Ретка! — кричала, срывая горло. Но ответом ей была тишина.
Два дня обратного пути дались еще сложнее, чем путешествие в деревню. Болели все мышцы, постоянно хотелось пить. Река в этой части леса делала изгиб, уходя в сторону чащи. Поэтому воду набрали в самом начале пути и берегли. Нестерпимо палило солнце, превращая лицо в печеную свёклу. Лес душил знойной сыростью. Было трудно дышать. Ещё труднее идти. Однако останавливаться дольше положенного никто не желал. Еда, собранная в мертвом селе, быстро закончилась. Хотя есть Ефросинье не хотелось, перед глазами плыли разноцветные круги. В ушах противно звенело. Дважды её рвало пеной. Поднялась температура, и начался озноб. Тепловой удар. Ожидаемо, но совершенно некстати. Выжившие дети находились не в лучшем состоянии. Они еще и голодали, пока прятались в лесу. Теперь старшие едва шли, неся по очереди младших. Именно поэтому Фрося знала: она точно дойдет, доведет всех до своего дома, нормально покормит, помоет, разместит, а потом хоть помирай. После увиденного смерть вообще не страшна. Просто переход из одного мира в другой. Тела без души — лишь оболочка. Ужас они наводят от того, что мозг помнит, как они были живыми. Что говорили, как двигались, дышали. И чем роднее человек, тем тяжелее видеть его смерть. А воображение еще и может подкинуть картинку того, как она наступила. Впервые пришла мысль, что потеряться вот так в веках было не самым плохим вариантом. Теперь для Фроси близкие люди всегда будут живы. Ведь им только предстоит родиться. Женщина постаралась абстрагироваться от нахлынувших воспоминаний, спрятать чувства за пеленой усталости. Вдох. Выдох. Постепенно это удалось. Главное — ставить маленькие цели. Например, сделать шаг. Потом ещё. И ещё.