Алёна Ершова – Останься со мной (страница 9)
— Да!
— Хорошо, тогда кто, по-вашему, подбросил заявление в участок от Велимира Порошина?
Василиса решила, что ослышалась.
— Какое заявление?
— Которое он написал в декабре прошлого года. Об постоянных угрозах с вашей стороны.
— Что? — чем дольше длился допрос, тем безумнее казалось все происходящее вокруг. — Какие угрозы?!
— Нате, почитайте, — следователь протянула казенный бланк, на котором мелким бисерным почерком Велимира было записано заявление: мол, так и так, девица Сабурова угрожает ему расправой, если он не согласится взять ее в жены. И приложение из ее писем. Василиса пробежала по ним глазами и затрясла головой. В ушах звенело.
— Ерунда какая-то! — Письма были написаны явно ее рукой, но она совершенно точно не писала ничего подобного. Клятвы в вечной любви перемешивались с угрозами, а мольбы с проклятиями. Словно автор этих строк страдала тяжелой формой неврастении. — Я не писала этого! Да и мне не нужно это было, — Василиса все еще пыталась ухватить здравый смысл за скользкий хвост. — Еще в начале ноября Велимир прислал мне письмо с предложением пожениться!
— Это письмо? — яга порылась в бумагах и выудила до боли знакомый конверт. — Мы его нашли, когда делали обыск в доме убитого. Все, как положено, под протокол, с понятыми.
— Это. — Василиса развернула бумагу и почувствовала, как защипали глаза. — Бред! — Она подскочила, отшвырнув от себя лист. — Вы подделали все! Велимир писал мне совершенно иное. Какое — приехать, какое — решить наши разногласия?! Он замуж меня звал, слышите, замуж!
— Только в ваших мечтах, милочка, — судебный следователь была довольна собой. Мышонок метался, загоняя сам себя до смерти.
— В мечтах? Может, это вас я «намечтала»?! — боярыню бил озноб, она подлетела к стене с крохотным окном и задрала голову.
Небо на свободе сияло предательской синевой. Василиса уперлась лбом в холодную каменную стену. Свалившаяся на нее реальность не желала укладываться в сознании.
— Отведите меня в камеру, — произнесла она, спустя вязкие минуты тишины. — И впредь беседовать я с вами буду лишь в присутствии защитника.
Яга на это отреагировала лишь коротким приказом возникшему в дверях молодцу:
— Уведи задержанную.
Внутри камеры все оказалось без изменений. Разве, что у тарелки, которую принесли намеренно в ее отсутствие, дрались за остатки еды крысы. Василиса молча рухнула на лавку. Есть хотелось неимоверно. Допрос вытянул из нее все силы. Услышанное и увиденное у следователя разбило остатки самообладания. Лишило последних чувств. Притупило ясность мышления. Самое логичное объяснение – психическое расстройство. Она сошла с ума и искаженно воспринимает действительность вокруг. Хорошая мысль. Здравая. Студентка помешалась от любви к преподавателю. А когда не смогла добиться взаимности, убила. Наверное, по принципу: «Так не доставайся же ты никому!» Стройно, красиво, как в бульварном романе. Только вот беда: за этот год она дважды проходила медкомиссию, в том числе и психиатрическую. Последний раз их еще по всяким тестам прогнали, и королевский маг-лекарь с каждым по часу разговаривал. Значит, если к тому моменту она писала истерично-невротичные письма, что ей показали сегодня, то отклонения уже должны были выявить.
Если она не сошла с ума, тогда кто? Мир? Кому впрок заваренная каша?
Василиса положила руки за голову и прикрыла глаза. Накатила усталость. В висках глухо стучала кровь.
Дверь беззвучно отворилась.
Василиса вздохнула и поднялась.
Она шагнула через порог и очутилась в мужской спальне.
Глава 5, в которой чем больше узнает Оган, тем больше у него возникает вопросов
В настроении Оган пребывал наисквернейшем. Все, что можно было сделать не так, было сделано, а положительного результата, вопреки поверью, что дуракам везет, не выходило. Вечером вернувшись от яги, он разбил в гостевом доме зеркало. Уж больно бесила та рожа, что смотрела из него.
«Ждать».
Чего он, бесы раздери, должен ждать? Когда тела Зея и Мына остынут? Что значит «скоро» для древней, проклятой хтони, которая считается их первопредком? Сто лет? Двести? Хорошо, если у его братьев есть два дня.
Два дня есть, а надежды нет. Потому что он не справился, не нашел выход. Еще и семейный артефакт отдал. Хотя нет, за это ему не было стыдно. Не собирается он жениться и детей плодить во имя процветания давно сгнившего рода.
От этой мысли вновь обуяла злость. На отца, который не пошел против воли проклятья и женился. На ягу с ее глупым требованием и с еще более глупым ответом. На мать, которая так хотела выскочить замуж, что не побоялась к баннику пойти, серьги свои золотые в печке стопить и попросить найти ей суженого, чтоб и богат, и умен, и красив, и любил ее — на руках носил. Все сбылось. Только никак не ожидала она, что одними серьгами не обойдешься. Ведьмовство всегда свою плату стребует. Он и сам молодец. Что пообещал яге, что получил взамен? Бес его знает. А может, и вовсе она не настоящей была?.. Нет. По всему выходило, что настоящая, а он олух или не смог задать правильный вопрос, или не услышал нужный ответ.
«Ждать».
Он что, красна девица, чтобы ждать?!
Всю ночь Оган промаялся в тщетных попытках найти выход из положения. Перетряс все родовые записи, что хранились в памяти серебряного блюдечка, перечитал все хроники, но так и не нашел, за что можно зацепиться.
«Кощъ не в обиде на старого друга».
— Кто тогда в обиде?
«Это защита рода, лишенного Щура».
— Не может род без первопредка существовать. Тем более тысячу лет. Растворится, растеряет магию, канет в Смородину.
«Недолго Горыне маяться осталось».
— А дальше что? Или ты это и имела в виду? Братья умрут, я сам, того не ведая, обзаведусь бастардом, который женится на яге, и исчезнут Смогичи на радость царскому роду и зубоскалам тугарам, которые спят и видят, как растащить добро. Так понимать твои слова, ведьма?!
Ответом был луч солнца, слепящий красные глаза.
И если ночью его терзали думы, то при свете дня впились чиновники всех мастей. Экспертизы, дозволения, согласования, подписи, печати, взятки, рукопожатия, обещания и угрозы. Пока, наконец, к четырем часам последние нюансы не были улажены, бумажки подписаны, подшиты и убраны в архив. Все. Дело сделано. Ночью он зажжет фонари, поулыбается на фотокамеру и отправится домой. Вновь на дирижабле. Лишь бы отсрочить встречу с отцом, лишь бы не слышать его снисходительное: «Я же говорил, что надежды нет».
Она есть, просто он не там ищет.
Вечером, словно луч в пасмурном небе, неожиданная встреча с Василисой. Вот что за мытарство смотреть на чужую невесту и ощущать радость? Хотеть остаться подольше и погреться в тепле мимолетных взглядов. Он заметил, что боярыня чем то расстроена, и чуть ли не в открытую упрашивал ее прийти на праздник. Наверное, потому их с женихом и не было. Никто не любит навязчивых. Ночью отбыл домой, чтобы, едва сойдя с трапа, услышать:
— Оган Смогич, вас желает видеть отец.
Домовой отцовского поместья – крепкий, жилистый, вечно растрепанный седовласый дядька в добротных одеждах и с моноклем на левом глазу, уже триста лет держал домовладение рода в ежовых рукавицах. Он возник перед наследником и подал руку, помогая спуститься с трапа.
— Как Зей и Мын?
— Близнецы живы, но в сознание не приходят. Вас ждут в семье.
— Мне нечего там делать.
— Но, сударь…
— Что сударь? Как мое присутствие поможет братьям? Какое я вообще имею право быть там после всего? Хватит, Белян. Нет более никакой семьи, и не будет более.
Домовой сокрушенно покачал головой. Это был далеко не первый срыв наследника на его памяти. Тут ничем не поможешь – только ждать. Хотя затянул, конечно, хозяин с объяснениями. Теперь даже если притащить юного Огана в родительский дом, да под ясные очи наскоро выбранной невесты, пошлет всех к Волосу и будет прав. Эх, не подготовил Гор Смогич наследника, боялся правду рассказать, теперь проблем столько, что и лаптем не расхлебать. А что поделаешь, когда сын упрямее отца.
— Что велите передать хозяину?
— Скажи, что я запил.
Оган потер подбородок, решив, что в принципе идея здравая и вполне себе исполнимая. Махнул отцовскому домовому на прощание и уехал к себе. Дома заперся изнутри, сгрузил на стол вещи, сбросил сапоги, достал кусок буженины из холодника, откупорил бутыль крепленого, выудил из-под кресла шипящую кошку и поднялся наверх в спальню.
— Не возмущайся, сударыня Настасья. Лучше вот, на пуф садь. Нет. На стол нельзя, я ж не яга, чтоб котов на стол пускать. А ты, красавица, не ведьмин Хранитель. С тебя вообще толку — одни расходы. Мышей не ловишь, корм ешь такой, что мясник уверен, что я садист. Нет... Гедонист. Тьфу ты! Гурман. Короче, как называется тот сумасшедший, кто кроличье суфле заказывает трижды в неделю, и еще трижды паштет из утиной печени, а по воскресеньям язык говяжий? Не смотри так на меня, язык я и сам люблю. И балыком поделюсь, если мурчать продолжишь, а вот херес тмутараканский не дам. Самому мало, а бегать за ним в подвал неохота. Ты мне, девушка, просто для компании нужна, так как не положено князю наследному в одного напиваться. Хотя как отец узнает, что я первородный огонь отдал чужой невесте, так сразу меня наследства и лишит. И придется тебе на куриные головы переходить. Только не вздумай мне их на подушку таскать! Я предпочитаю спать один, ну или с красавицей в обнимку, на худой конец. Хотя в последнюю неделю у меня этого сна как совести у банкира. Зато знаешь, Настасья, что я в документах старых прочел? Оказывается, раньше Смогичи, ну тогда, когда еще они пернатыми змеями оборачивались, вот еще какую штуку умели. Если собирались близкие родственники, соединялись магиями, то превращались в чудище многоглавое. Хочешь три пасти, хочешь шесть. И не убьешь такого: покуда одна голова цела, остальных оживить можно. Представляешь, как Зей с Мыном развеселятся, когда я им расскажу такое?.. Они ведь сказки любят... Мне Зейка как-то говорил, что не верит в то, что наш предок Коща убил… – Оган замолчал и уставился на собственные руки. Пальцы дрожали. Тишина рвала барабанные перепонки. — Да даже если бы и убил. При чем здесь мои братья? Они-то каким кряжем к старой распре? Молчишь. Конечно, о чем тебе со мной разговаривать? Сидишь тут мне, гостей намываешь. Но никто не придёт. Я позаботился о том, двери плотно запер.