Алёна Ершова – Останься со мной (страница 13)
— Она созналась городовому.
— Но экспертизу о вменяемости вы не проводили, значит, я буду требовать суда присяжных. И они оправдают девчонку. Она лекарь, ветеран осады Тмутаракани, а вы ее морили голодом. Уже чувствуете, как трещит под вами кресло?
— Вам нужен скандал? Вы хотите прессу? О, думаете, я не нашла? Представляю утренние заголовки: «Царская дочь – убийца»!
— Хватит! — выкрикнула Василиса. — Я требую не человеческого суда, а божественного. Если дух Велимира в Нави, то я имею право на ордалию. Я желаю отправиться в мир мертвых и там получить ответы.
В допросной повисло молчание. Казалось, его, как тот поминальный кисель, можно было черпать ложкой.
— Это лишнее, я выиграю дело. В крайнем случае, Василий Премудрый своей великой амнистией…
Василиса предупреждающе подняла руку.
— Нет, передайте его царскому величеству благодарность, но я откажусь.
Тугарин хотел возразить, но она покачала головой и обратилась к яге:
— Посудите сами, в случае моей правоты у вас будет закрытое дело и долгоживущий маг-упир. Сколько их в Гардарике, меньше десяти? А у меня жених или хотя бы ответ на вопрос, что значит эта кутерьма с письмами и заявлениями. Если же я не смогу вернуться, так тому и быть. Только палач и расстроится, но я могу завещать ему положенный гонорар. Все в выигрыше.
— А ваша фамилия? — тугарин все еще хмурился, но уже не спешил разубеждать клиентку.
— Моя фамилия отправится со мной в Навь, опекунам я ее не собираюсь оставлять. А вещи мои, раз уж про то разговор пошел, завещаю госпиталю Тмутараканскому. Еще что?
Дознаватель постучала короткими ногтями по столу.
— Я не понимаю, зачем вам рисковать своей жизнью? Не думаю, что статский советник слова на ветер бросает.
Василиса хотела пафосно ответить, что честь дороже жизни, сказать, что не хочет быть обязанной князю, или объяснить, что наверное все еще любит Велимира, но все слова, прокатанные на языке, явственно отдавали тленом, и она не стала. Вместо этого спросила:
— Мне нужно произнести клятву или какую-то словесную формулу? И как вообще будет проходить переход? Портальные избушки меня не пропускают.
— Ничего такого не нужно. Ты пожелала ордалию. Это слышала я, твой защитник и боги. Достаточно. Пойдем. Есть у нас самый прямой путь к Калин-мосту. Там тебя встретят. Вернешься с магом — будешь чиста перед людьми и богами.
Кучугов больше не проронил ни слова. Словно своим решением Василиса отсекла его компетенции от себя. От этого стало неуютно, она с мольбой посмотрела на защитника, но тугарин лишь головой покачал да спрятал руки в рукава халата.
Яга сама отворила дверь допросной и провела их по тускло освещенным коридорам. Под самым потолком ржавым цветом горели мутные лампы накаливания. Одна из них конвульсивно мигала, не выдержав казенной службы. Василиса считала ровные провалы дверей с маленькими решетчатыми окнами. Один, два, три…
Наконец дознаватель толкнула последнюю дверь, придержала пропуская Василису и тугарина, а после с грохотом захлопнула, породив быстрозвучное эхо.
Холод осенней ночи тут же пробрался под тонкую девичью блузу, но там же и потерялся, уступив другому — душевному.
Василиса огляделась. Типичный задний двор, характерный для любой казарменной постройки, будь то больница или тюрьма. Вечно тлеющая выгребная яма, пара деревянных нужников, кирпичные, кое-где вывалившие кладку стены с подтеками и срамными надписями. А посередине двора колодец. Нет, не так. Колодец. От него веяло тьмой и потусторонней жутью. Василиса невольно попятилась и уткнулась спиной в тугарина. Тот положил ей руки на плечи и нервно ударил хвостом, кроша щербатую брусчатку.
— Назад пути нет, боярыня. Мне жаль. Ты сама решила отдать жизнь на суд богов.
В Василису вошел страх. Так запросто, без приглашения. Легко вонзился раскаленной вязальной спицей в живот и вышел в районе колен, сделав их мягкими, непослушными. Идея, выношенная и рожденная за безопасными стенами тюрьмы, под открытым небом показалась до боли глупой. И почему ее никто не отговорил?
— Вот Порог, — произнесла яга и замолчала. Словно эти два слова объясняли все на свете. — Подойди ближе. Уже поздно бояться.
Тугарин едва заметно подтолкнул Василису, и она сделала неуверенный шаг в сторону влажных, покрытых зеленым мхом и инеем камней. Положила на них руку и с опаской глянула вниз. Дна не видать, только клубится каракулем тьма. Мигает провалами глаз.
— Я бы советовал попросить одного из богов о помощи. Говорят, переход тогда легче проходит. Думаю, Перун-громовержец не откажет дочери своей в просьбе.
Василиса горько усмехнулась.
— Мне запрещено взывать к нему.
— Тогда быть может Мать-Земля?
— Нет, — отчего-то стало необъяснимо грустно. Словно сейчас, в этот самый момент, на этой самой земле хоронилась добрая часть того, что раньше именовалось Василисой Сабуровой. — Я ведь отправляюсь в мир мертвых, вот пусть и поможет мне там Мертвый бог.
Кучугов нахмурился и отполз. Ответ девчонки ему не понравился. Не говорят подобное у Колодца. Даже в шутку.
— Пора, — яга не отличалась особым терпением, да и суеверной не была, — холодно стоять. Вас, боярыня, толкнуть в спину?
— Сама справлюсь. — Василиса села на борт колодца. Свесила ноги. Сняла очки и повертела их в руках.
— Возвращаю. Передайте их царю.
Только защитник взял очки в руки, как облик Василисы пошел рябью, черты лица ее из мягких, округлых, по девичьи наивных, сделались острее, четче. Пухлые губы стали бледнее и тоньше, брови, наоборот, расширились, а взгляд приобрел колкость, свойственную людям внимательным и упрямым. Волосы же из темных, густых, приобрели пшенично-русый цвет.
Яга сдавленно ахнула и прикрыла рот рукой. Василиса одарила ее понимающей улыбкой, подмигнула не менее ошарашенному защитнику и прыгнула во тьму.
— Если царь узнает, что мы видели ее истинное лицо, нам не жить, — тугарин поразмыслил над собственными словами и бросил очки в колодец. — Поэтому мы не видели, ты поняла, Весея?
— А если она вернется?
— Не вернется, — он отрицательно покачал головой, — хотя жаль, конечно, кровь не вода… С другой стороны, Василий просчитал ее поступки словно наверняка знал, как будет. Даже я не был уверен до конца. Но мне даже говорить ничего не пришлось. Она уже пришла, приняв решение. Эх, молодость, сколько в тебе губительных порывов! Ладно, пошли. Нечего тут мерзнуть. Мы свое дело сделали, дальше не наша забота.
Глава 7, в конце которой Василиса попадает в Навь
Полет вышел коротким. Василиса только и успела подумать, что это чистой воды самоубийство — вот так сигать в колодец. Больше ничего не успела. Ледяная вода вонзилась тысячей игл. Выбила из легких воздух, и он резвой стайкой пузырьков взвился вверх. Василиса запаниковала, забарахталась и вдохнула воду. Горло тут же обожгло. Вырвался беспомощный кашель. Легкие сдавило. Глаза залило черными пятнами.
Есть в пробуждении короткий миг Порога, когда ты не осознаешь себя. Не знаешь, существует ли мир вовне, и являешься ли ты его частью. Миг, когда сознание, растворенное в безграничной Вселенной, наполняет собой человеческое тело. В какой-то момент рождается понимание: у тебя есть ноги, руки, и они, что совсем уж удивительно, подчинены твоей воле. Происходит это понимание порой столь стремительно, что не ухватишь за юркий хвост. А ведь именно этот миг знаменует твою личную, каждодневную победу жизни над сном. И лишь те, кому довелось взглянуть в глаза Смерти, помнят момент Порога лучше иных. Они постепенно выныривают из зыбкого ничего, возвращаясь в мир живых с неторопливой основательностью.
Василиса сначала ощутила ровную поверхность под собой, потом прислушалась к собственному дыханию, радуясь тому, как размеренно, спокойно, без свиста и хрипов, проходит воздух через легкие. Ощутила тяжесть колючего одеяла на голой коже, мягкость света, оглаживающего веки. Вспомнила, кто она, и даже успела понадеяться, что все злоключения, произошедшие с ней, — лишь сон. Но тут пришла боль. Скрутила тело, доказывая реальность воспоминаний. Василиса застонала.
— Не сдерживайся, деточка. Голоси. Через звук и боль выйдет. Ее вообще, проклятую, в себе держать нельзя. Иначе темным хладом отравит тело.
— Боль — это лишь защитный сигнал организма на повреждение тканей, — прохрипела Василиса и повернула голову на звук. С трудом разлепила каменные веки, силясь рассмотреть ту, что приняла ее.
Над постелью стояла женщина: плосколицая, с белыми, без зрачка и радужки, глазами. Черные, жесткие волосы незнакомки были завернуты так, что казалось, будто из головы у нее растут два крепких рога. Перед кожаной короткой рубахи пестрел всевозможными бусинами, лентами, косточками, лапками, перьями и прочими оберегами. Возраст хозяйки не поддавался прочтению, впрочем, как и выражение бесстрастного лица. Она протянула Василисе исходящую паром чашку.