Алёна Дмитриевна – Сказка четвертая. Про детей Кощеевых (страница 47)
Легко было решить действовать по совести и не легко начать. Яков с час бродил по парку, сжимая в руках коробок. Головное здание Конторы то и дело возникало у него на пути. Смотрело с укором. Трус. Он не то чтобы был не согласен. Но время текло, уходило, и нужно было действовать. Яков знал: если опять не решится, то себе не простит. И он заставил себя думать не о себе, а о Злате. Ей сейчас явно было хуже.
В архиве, окончив разговор с родителями, Яков с трудом удержался от того, чтобы попросить зеркало показать ему его царевну. Это было так просто. Слова вызова он знал, ведь уже несколько раз наблюдал, как это делает Варвара Саввишна. Но он не стал, и дело было даже не в запрете на несанкционированное использование этого артефакта. Дело было в том, что он наконец ясно осознал причину этого запрета: нельзя подглядывать за человеком просто потому, что тебе так хочется. Чужая жизнь неприкосновенна. Он уже сунулся туда, куда не следовало, и это привело к беде.
Три ночи прошло с тех пор, как он снял заклятье, и это время показалось ему вечностью. Злата больше не являлась к нему через зеркало, не входила без стука в дверь, а Яша так и не посмел ей написать. По вечерам он выходил в парк при Конторе в надежде, что она приедет сюда за матерью вместе с отцом, как это часто раньше бывало, и он встретит ее, но она так и не показалась на дорожках, которые потихоньку начинали засыпать желтеющие березовые листья. Все между ними вышло плохо, неправильно, но ему думалось, что в этом не было Златиной вины. А вот его, верно, была. И он бы хотел, чтобы она знала, что ему очень жаль, что так оно повернулось. Может быть, она бы смогла его простить. Спустя это время, подумав хорошенько, Яков сам себе признался, что поторопился. Он верил в то, что поступает правильно ровно до того момента, пока не увидел ее лицо после снятия заклятья. Она смотрела как человек, на которого обрушилось страшное, неподъемное горе. Нужно было сначала разобраться в том, что случилось, а потом уже расколдовывать. Да только разве в тех историях, что рассказывали им по вечерам бабушка и отец, что сочиняла для них мама, так кто-нибудь делал? И стала бы она с ним чем делиться?
Яков крепче сжал короб в ладонях. Отец прав: нельзя бежать от ошибки. Особенно, если эта ошибка причинила боль другому. А значит, у него тем более нет права на страх.
Здание Конторы снова выросло перед ним, но в этот раз Яков не свернул с пути.
Он поднимался по ступенькам, ведущим ко входу, и перед глазами вставали одновременно две картины. Злата, сбегающая по ним вниз в легком сарафане. Довольная и уверенная. Медные волосы горят в лучах солнца — живой огонь на фоне зелени берез. И еще одна. Злата, бредущая по этим ступеням вверх, медленно, будто волоча за собой камень на цепи. С мокрым от слез лицом.
Злата недолго оставалась в его комнате после того, как все успокоилось. Яков звал ее, она не отвечала. Все смотрела в одну точку. Он хотел дать ей воды, отошел к столу, а она пошла на выход. И он сначала метнулся, а потом не решился остановить. Но проводил до Конторы, поднялся с ней на второй этаж и видел, как она зашла в кабинет матери. Удивительно, что им никто не попался по дороге. Он поднялся чуть выше по лестнице, сидел в углу в пролете и ждал. Видел из окна, как прилетел коршун, ударился о ступени у входа и обернулся высоким суховатым мужчиной. Мужчина вбежал вверх и ворвался в кабинет. Видел Баюна. Шерсть у того стояла дыбом. Гигантский кот тоже было рванулся в двери кабинета, но его выбросило оттуда.
— Не лезь не в свое дело! — гаркнул, появляясь на пороге, Кощей, а Яков к тому моменту уже догадался, что это именно он. — Она стабильна!
И Яков запоздало вспомнил, как бабушка рассказывала ему о срывах, что порой приключаются с магами в моменты сильного потрясения. Похолодел в сотый раз, поняв, что едва не натворил. Своим решением он мог погубить и Злату, и всех вокруг.
Кощей с Василисой вывели Злату из кабинета и повели из Конторы. Баюн проводил их взглядом, принюхался и посмотрел туда, где на лестницей прятался Яков.
— Черррти, — прорычал он зло и презрительно. — К Горррынычу вас в пасссть…
Когда он уходил, шерсть у него все еще стояла дыбом. Яков мог поклясться, что начальник Конторы точно знал, кто сидел на лестнице.
И вот теперь Яша снова стоял здесь, перед этой дверью и не решался постучать. «Кощеева Василиса Петровна» значилось на ней, и ниже были прописаны часы приема. Наверное, надо было идти в эти часы…
Трус.
Он занес кулак и, не дыша, опустил его на дверь.
— Войдите, — раздалось из кабинета.
У Василисы Петровны был очень приятный голос. Мягкий и располагающий. Заинтересованный. Заботливый. Но сейчас Яков не услышал в нем ничего из этого. Сухая просьба. А значит, Злате так и не стало легче. Так и ему поделом.
И Яков вошел.
Он знал, что стоять перед матерью Златы будет тяжело, но оказалось тяжелее.
— Яков, — вскинула бровь Василиса Петровна. — Здравствуй. Что-то случилось? Нужна помощь?
Он замотал головой. Короб в руках отчего-то показался очень тяжелым. Надо было спросить, как там Злата, что с ней, но он не мог. Как бы он объяснил, откуда знает про ее проблему.
— Василиса Петровна, — начал он. — Я бы… я…
Черт…
— Не могли бы вы передать Злате? — выпалил наконец он. — Я ей обещал.
— Обещал Злате? Что обещал? — удивилась Василиса Петровна.
Яков скомкано объяснил, запинаясь и теряя слова. Он ждал вопросов и обмирал, пытаясь придумать, что на них отвечать, но она просто кивнула и приняла короб.
— Злата приболела, — вдруг созналась она. — Думаю, твой подарок ее порадует. Я надеюсь, скоро она сама появится здесь и обсудит его с тобой.
Яков с трудом кивнул. Он на такое надеяться не смел. Если не разобьёт и ногами не потопчет, уже хорошо будет.
— Спасибо, Василиса Петровна. До свидания.
С тяжелым сердцем он вышел из кабинета и притворил за собой дверь.
Наверное, из вежливости нужно было попросить передать что-нибудь. Пожелания, теплые слова. Но…
В его комнате до сих пор лежали скомканные листы, тетрадные и блокнотные. Он писал до тех пор, пока не исписал все, что у него было, но так и не смог подобрать правильные слова, собрать их во что-то толковое. Он сам до конца не понимал, о чем писать. Просить прощения? Или признаться, что хотел бы попробовать ещё раз? Умолять просто встретиться и поговорить? Что она сейчас хотела бы услышать? И хотела ли вообще слышать что-то от него? Поэтому его послание ушло к ней без слов. Когда он собирал вещи в короб, ему на мгновение показалось, что этого и так будет достаточно, чтобы все сказать, и он позволил себе в это поверить.
В животе заурчало. Надо было поесть. Кажется, он не завтракал. Ужинал ли?
Пытаясь вспомнить, есть ли у него что про запас, Яков поплелся в общежитие. Настроение было препоганое. Теперь, когда он выполнил свое обещание, он ощутил себя и свое существование бесполезными.
В комнате нашлась упаковка гречки. Не то чтобы Яше хотелось гречки, но есть хотелось, а ничего другого не было. И он пошел на кухню. И обязательно бы дошел, если бы из кухни прямо на него не вышел Клим.
Они оба замерли, не спеша ни заговорить, ни разойтись. Клим выглядел будто зверь, приготовившийся защищаться. Однако Яков и раньше не планировал нападать, а сейчас тем более чувствовал себя слишком разбитым, чтобы это делать.
Они стояли и молчали, пока со стороны лестницы не послышались шаги.
— А у меня вот пирожки, — вдруг быстро сказал Клим и приподнял руку, в которой нес увесистый пакет. — Только разогрел. Уж точно вкуснее гречки. У себя буду есть. Идем?
— Идем, — ответил Яков и послушно направился за Климом.
И внезапно вся эта ситуация показалась ему донельзя абсурдной. Он засмеялся.
— Ты чего? — обернулся Клим, вероятно решив, что он смеется над ним.
— Да как в детстве. Куда ты меня повел, туда и иду, — ответил Яков, не подумав, но Клим резко остановился, а Яша не успел и влетел ему в спину.
— Клим…
Не хотел нападать, а вышло, что все же кинулся.
— Никогда я тебя ни в чем не винил и винить не буду, — вздохнул Яков. — И никто не будет.
— Лучше бы я сам тогда оступился. Лучше бы меня…
— Не надо, — устало попросил Яков. — Как случилось, так и случилось. Ты ведь не хотел, чтобы со мной что-то произошло. И нечего себя корить. С младенца какой спрос?
— Я всё понимал!
— Тебе едва четвертая зима минула. Это как с Петюни сейчас спрашивать. Ну, спросил бы?
Клим качнул головой.
— Вот, и я о том. Все, давай уже сюда свои пирожки. Я есть хочу страшно.
Обогнул его и пошел вперед.
В комнате у Клима царил не то чтобы бардак, но беспорядок. Яков подумал-подумал, и опустился прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. Мази, что принесла ему Злата, оставалось совсем ничего, и он уже мысленно готовился к тому, что скоро боль в спине вернется.
Клим развязал пакет, достал миску, вывалил в нее пирожки, поставил рядом с Яшей и сел рядом. Ели они молча. Пирожки были хорошие, горячие, сытные. Яков с удивлением обнаружил, что чувствует вкус. Ему достались с луком и яйцом и с печенью.
— Бери еще, — сказал Клим, когда Яша съел последний. — А чайник недавно вскипел. Но если хочешь, у меня молоко есть.
— Странное оно тут…
— Это да. Но я уже привык.
— Клим…
Слова тут были абсолютно лишними, да и непонятно было, что говорить. Поэтому Яков подумал, подумал да и обнял брата. А тот взял и обнял его в ответ. Глупо, конечно, это все было. Зато и правда живительно.