Алёна Алексина – Суть вещи (страница 71)

Я точно знаю, где найти Дервиента. Как теперь объяснить это Мите – и Ясе, которая продолжает цепляться за мою руку? Точно ведь ведьмой сочтут.

И ладно. Главное, пусть только с костром пока повременят.

Я прислоняюсь к стене. На светлых шелковых обоях от моей головы останется несмываемый след, но эта мысль, еще неделю назад напугавшая бы меня до дрожи, сейчас вызывает даже что-то вроде удовольствия.

– Тебе бы домой, Лиза, – говорит Митя. – Давай я тебя отвезу. Нужно обработать порезы. И поспать, хотя бы несколько часов.

– Сделайте все здесь. – Яся вскакивает, почему-то бежит к выходу из кухни. – Зачем куда-то ехать? Зачем терять время? Я помогу помыться, подберу одежду. Останьтесь!

Митя прав, нужно ехать. Но не домой.

– Я на работу. Меня наверняка там уже потеряли. Если еще не уволили, то приведу себя в порядок, сменю одежду. Ты прав, надо поспать. Посплю тоже там.

– Но… – говорит Митя.

– Прошу только об одном, – вдруг вспоминаю я фразу из какого-то бабушкиного сериала. Надо же, никогда не знаешь, где пригодится. – Доверяй мне!

– Э-э-э, хорошо, – неуверенно отзывается Митя и снова сжимает ладонью глазные яблоки.

У, чувак, не делай так больше.

К замку мы подъезжаем уже глубокой ночью. Мне совершенно не улыбается проверять сейчас, есть ли кто дома, так что мы с Митей по отремонтированной наконец лестнице на цыпочках поднимаемся в мою комнату. Я набираю в джакузи воды и погружаюсь в нее прямо в одежде. Когда одежда немного отмокает, а вода становится мерзотно розовой, я медленно, по сантиметру отлепляю от тела ткань и потихоньку выбираю из порезов оставшиеся стекла и занозы.

Дети, внимание. На этом объекте (см. рис. 1) показано, как выглядят ткани души и сердца, поврежденные в результате акта, который принято характеризовать выражением “твой поступок глубоко меня ранит”.

Скрутив тяжелые тряпки в тугой ком, я сую их в пустой мусорный пакет и некоторое время стою на полу ванной голая, в абсолютном ступоре. Из порезов на лице, шее и руках выступает кровь. Я как новогодняя елка – такая же зеленая и вся в алых шариках. Даже красиво. Но если надеть чистое белье, оно все перепачкается, а заклеить порезы совершенно нечем, аптечка осталась в кухонном шкафу, внизу. Мой план состоял в том, чтобы переодеться и затем немедленно разыскать Стаса, но теперь я даже не понимаю, как мне выйти из ванной.

Решаю пожертвовать одним из полотенец. Встаю перед зеркалом и методично залепляю один порез за другим кусочками туалетной бумаги. Теперь нужно дождаться, пока они присохнут хоть немного. За это время я успеваю перебрать в памяти все известные мне ужастики про мумий и скорчить пару страшных рож, а еще замерзнуть до судорог. Наконец я плотно закутываюсь в полотенце и выхожу в комнату.

Митя спит, сидя на полу, спиной прислонившись к моей кровати. Почему не лег? Места хватило бы обоим. Я выключаю свет и ныряю под одеяло. Пара часов не сделает никакой погоды.

Просыпаюсь от света. Если верить ворону, вчера было воскресенье, а значит, сегодня понедельник. Митя еще спит, свернувшись в плотный узел на полу. Я выбираюсь из постели, с облегчением думая о том, что отстирывать за мной белье будет уже кто-то другой, и тут же понимая, что я буду скучать по кровати-лодке. Надо и дома такую же смастерить. Бумажки отлепились почти со всех порезов, но ссадины подсохли. Я аккуратно смываю с кожи размазанную и засохшую кровь, наконец одеваюсь – и иду искать. Как там говорится? Кто не спрятался, я не виноват.

В комнате Стаса пусто, кровать нетронута, он явно не ночевал дома. Зато внизу, в кухне, как ни в чем не бывало сидит Эля. Отвратительный запах кофе чувствуется даже на лестнице.

Я думала, придется убеждать, доказывать, но нет.

– Конечно, я знаю, где можно его найти, – говорит она, выслушав мои объяснения так терпеливо и спокойно, будто все время ожидала от меня чего-то подобного и успела подготовиться. – Адреса не знаю, а место покажу.

Когда мы проезжаем мимо заправки, ничто во мне не отзывается. Широко известный факт – днем заправки выглядят совсем не так, как ночью.

Но когда мы подъезжаем по той самой дороге к тому самому дому, внутри меня поднимается многоголосый вой. Стоило мне свернуть вчера налево, под теплый свет фонаря, и они бы поймали меня и точно убили, сомневаться не приходится. Значит ли это, что всегда нужно выбирать темноту?

Митя останавливает машину у соседнего дома. Слева и справа встают две машины, доверху набитые спецназом.

Митя выходит из машины, Эля выскакивает за ним, я тоже потихоньку выползаю, все время думая о том, что мне больше не во что переодеться. Досадно, что теперь мне требуется гораздо больше усилий на элементарные движения. В глубине двора я вижу Стаса. Он нас тоже видит, но смотрит только на Элю, которая замерла за плечом Мити.

Я внимательно вглядываюсь в лицо Стаса. Мне до сих пор не верится, что мягкий голос этого человека, его манера постоянно смущаться могут принадлежать насильнику и убийце.

Спецназовцы быстро и бесшумно вышелушиваются из машин и замирают позади, ожидая сигнала.

– Ментов привела, дрянь, – вдруг выдыхает Стас.

Я не сразу понимаю, что происходит потом. Митя резко оборачивается к Эле, кидает ее в снег, но падает почему-то Стас.

Пока Митя отбирает у Эли пистолет, я вбегаю в дом.

Владимир Сергеевич приник к полу, его локоть давит Тиму на горло. В руке у Тима молоток, он слабо и беспорядочно машет им, но никак не может попасть. Далеко на досках валяется скальпель – я смаргиваю, и сталь скальпеля на миг сменяется синей полупрозрачной пластмассой игрушки из детского набора. Страшный синий скальпель вонзается прямо мне в роговицу, я смаргиваю еще раз, и возвращается спокойная безопасная сталь.

Свободной рукой Владимир Сергеевич тянется к скальпелю, напрягая все мышцы, стиснув зубы. На лбу и у залысин у него выступили крупные синие – точно такого же цвета, как мерзкий пластик, – вены. Он резко выдыхает – и вдруг, сменив направление усилия, выбивает из рук Тима молоток.

Молоток летит прямо мне под ноги. Тим хрипит:

– Убей!

Перед глазами встает человеческое тело, вставшее на затылок и пятку.

Владимир Сергеевич делает еще один рывок, пальцы скребут прямо у ручки молотка, прямо у моих ног, и я аккуратно, носком ботинка, отодвигаю рукоятку от его пальцев. Затем поднимаю молоток, перешагиваю через сплетенные на полу тела и подбираю с пола скальпель. Я еще не знаю, что со всем этим делать.

– Убей, – снова хрипит Тим. Из глаз его катятся слезы, он хватает ртом воздух.

– Мама сорвалась. Мама просто сорвалась. Она не хотела. – В руках моих молоток и скальпель. Можно ли мне держать их? – Мама сорвалась. А я… Я Лиза…

– Убей, чего ждешь! – Кровь вдруг разом заливает лицо Тима, и я забываю, что хотела сказать.

Владимир Сергеевич слишком занят уничтожением Тима, чтобы обращать на меня внимание. Он даже не смотрит на меня, а значит, он не успеет меня остановить.

Я вспоминаю худеньких кричащих мальчиков с синеватой кожей. Я вспоминаю мерные шлепки плоти о плоть. Я вспоминаю глаза Коли Полецкого.

Я приставляю скальпель к сухощавой голени, прямо под задравшейся брючиной, и, как следует размахнувшись молотком, за три – ВЕЩИ! – удара – НИКОГДА! – прибиваю – НЕ ВРУТ! – его ногу к полу.

Снаружи видна только крошечная полоска стали. Удивительно, насколько глубоко можно вбить в человека что-то острое.

Владимир Сергеевич соображает, что происходит, только когда все заканчивается. Дом заполняется чудовищным воплем.

Тим отползает подальше и поднимается на четвереньки, заливая пол кровью. Зажав нос рукой, он запрокидывает голову. Сидит на полу, смотрит на меня поверх руки и молчит.

– Не волнуйся, – говорю я ему почти спокойно. – Я хорошо знаю анатомию. Если пробить выше, можно повредить артерию, если чуть ниже – перебьешь сухожилие, а я вбила аккуратно, это не опасно.

В дом вбегают спецназовцы, за ними Митя.

Владимир Сергеевич извивается на полу, спиной кверху, не в силах перевернуться. Теперь он больше похож на ящерицу, чем на человека. И очень далек от любого крупного хищника. Даже смешно.

– Уберите от меня эту ненормальную, – кричит он, когда я поправляю его штанину, чтобы удобнее было наблюдать за раной.

Кожа вокруг скальпеля чуточку набрякла и посинела, одна за другой из ложбинки вокруг рукоятки выкатываются две капли крови, но в целом ситуация стабильная, хотя я бы предпочла, чтобы скальпель вынимал кто-то с медицинским образованием и опытом.

– Уберите ее от меня! – надрывается Владимир Сергеевич. Я поднимаюсь на ноги, оглядываю дом. Повсюду валяются стулья, кое-где книги. Я поднимаю “Преступление и наказание”, несу его показать Владимиру Сергеевичу, кладу на пол прямо у его лица.

– Ну дела, – наконец говорит один из спецназовцев.

– Этот, что ли, педофил? – спрашивает второй у Мити.

Митя кивает. Как-то очень медленно он переворачивает один из опрокинутых стульев и, нашаривая сиденье, будто старик, опускается на него. Тим куда-то делся. Я оглядываю комнату, но его нигде нет, остались только быстро темнеющие лужицы крови на полу.

– Арестуйте эту сумасшедшую! – надрывается Владимир Сергеевич, ерзая по полу. – Она ненормальная! Уберите ее отсюда!

– Кто бы говорил про ненормальность, – вдруг говорит один из спецназовцев. – Пошли посмотрим, может, скорая приехала уже.