Аля Кьют – Тайны и ложь (страница 7)

Я специально давила на его больное место. Он ненавидел отели и обожал родной дом. У них со Стёпкой было счастливое детство. Муж часто рассказывал, что в родном доме они с братом чувствуют прилив силы и вдохновения. Даже странно, что особняк достался целиком мне, а не Мирону. Совсем нелогично.

Хотя какую логику можно ожидать после варварской дележки моей галереи между Мироном и Наташей?

Мир продолжал смотреть в окно, игнорируя меня. После попыток изобразить эффектное возвращение блудного родственника его отстранённость выглядела чудно.

Но опять же… Нет смысла искать адекватность в поведении Мирона Бероева.

Зато я печенкой чувствовала, что он знает про завещание и мотивы Степы больше меня.

– Тебе агент сказал про Степу? – спросила я через несколько минут молчания и торга с самой собой.

– Нет. Меня нашел Степкин адвокат. Он был сегодня на оглашении. Полный коротышка с залысинами.

Я припомнила его с трудом. Думала, это один из свидетелей.

Наличие юриста у Степы, которого я не знала, было очередным потрясением.

– Ясно, – сказала я, хотя мне ничего не было ясно. – Почему Степин юрист знает, где тебя искать, а агент – нет?

– Потому что Степа знает… – Мирон прокашлялся и поправил сам себя. – Он знал моего наставника. Через него связался.

– Понятно, – буркнула я, продолжая ничего не понимать.

Мирон неожиданно признался.

– Мы виделись две недели назад. В Мехико.

Еще одно неожиданное открытие.

– Две недели назад Степа был в Майями. Хотя я уже ни в чем не уверена, – сказала я.

– Он берег твои нервы, не упоминая о встречах со мной.

Я сжала губы и буркнула себе под нос:

– О любовнице и детях не говорил по той же причине, видимо. Заботушка.

Мирон услышал, конечно. Я заметила, как дернулся уголок его губ, но он не разрешил себе улыбнуться.

Мирон еще хуже Степы. Если у мужа вода в жопе не держалась, как выразилась Катя, то Мир вообще не затыкался. А тут – молчит почти всю дорогу. Подоставал меня для порядка при встрече – и все.

– Ты знал о завещании? – спросила я, не в силах сама больше терпеть.

Мирон молчал.

– И про Наташу знал? – продолжала я. – И про детей?

Тишина была красноречивее любых оправданий или признаний. Я саданула руками по рулю и закричала.

– Чтоб вас обоих!

Машина вильнула, но я быстро пришла в себя и вернула управление. Мирон тоже среагировал. Он схватил руль и мою руку.

Меня прошило током. Злость закипала сильнее и грозила вырваться наружу. Или это уже была не злость, а адреналин с возбуждением? Или все сразу.

Мое бетонное спокойствие отчалило в дальние края. Я с трудом сдерживала слезы, таращась на дорогу и крепче сжимая руль.

«Тише, Крис, тише», – сказала я сама себе.

– Может, я поведу? – предложил Мирон аккуратно.

Он вообще был очень сдержан, едва сел в машину. Как будто взвешивал каждое слово, а большую часть вообще не озвучивал. Совершенно на себя не похож. Хотя мы так давно не виделись…

– Нет, я в порядке, – сказала я.

Если отдать ему управление, то могу и расклеиться. За рулем я чувствовала себя увереннее и большую часть внимания отдавала дороге, а не эмоциям.

– Постарайся не убить нас, – очень спокойно попросил Мир.

До конца пути мы молчали. И только около кладбища я поняла, почему Мирон ведет себя так странно.

Это у меня кастрированный эмоциональный фон. Мирон подобным недугом никогда не страдал. Он орал, если злился, брал, если хотел, уходил, если раздражало. Любил тоже на двести процентов. Он любил Степу.

Степа был его братом. Они поддерживали отношения, хотя я понятия не имела. Вернее, я просто не хотела об этом знать.

Мирон скорбел. Я по привычке навешала на него все грехи, но он просто не знал о смерти Степы. А сейчас узнал, и ему больно.

Я оставила машину у дороги и повела его к могиле.

Там все было так, как я оставила. Только увядшие цветы убрал смотритель.

Мирон подошел к кресту, погладил его. Мне стоило отвернуться, но я не могла отвести глаз. Смотреть на него почему-то было очень приятно. Мир долго стоял не шевелясь. Он не застегнул куртку и не поднял воротник, чтобы спрятаться от ветра. Его густые темные волосы перепутались, растрепались.

До колкой боли на кончиках пальцев мне захотелось запустить руку в его безумную шевелюру. Неужели мне нужно самой умереть, чтобы избавиться от этих привычек?

Я слышала, как Мирон шмыгнул носом. Он вытер его рукавом и отошел от креста. Я думала, что мы пойдем, и начала разворачиваться. Но он поймал меня за руку, заставил остановиться и посмотреть на него.

Прикосновения и взгляд – слишком много для меня. Я должна была вырвать руку и попросить отвалить, но вместо этого оцепенела. У меня не было сил отвести глаза, хотелось смотреть на него. Мирон моргнул, и по его щекам пробежали две слезинки. Он вытер их кулаком, снова шмыгнул носом и хрипло сказал:

– Прости меня, Кристин.

Как долго я ждала этих слов. На мгновение мне показалось, что он извиняется за все. Но это было не так. Я лишь пару секунд позволила себе эгоистично думать, что это про нас.

– За что? – спросила я тихо, чувствуя, как горло сжимается.

– Что оставил тебя со всем этим наедине. Я должен был тебе помочь. Прости меня.

Мир был таким уязвимым в этот момент. Он снова часто заморгал, чтобы выгнать из глаз слезы. Его плечи дрожали.

– Необязательно всегда быть сильной, Тина, – проговорил он. – Я знаю, что тебе хреново. Понятия не имею, как ты вынесла…

Холодные тиски равнодушия разжались. Я жадно вдохнула морозный воздух и судорожно выдохнула. Боль стала нестерпимой. Я замерла, смакуя почти забытое ощущение. Глаза наполнились слезами. Мирон как будто заразил меня реальной скорбью и нестыдной слабостью. Я была рада поплакать. Как ужасно это ни звучит. Если плачу, значит, я живая и не сошла с ума.

– Ты тоже меня прости, – проговорила я.

– За что? – спросил Мир. Совсем как я.

Горячие слезы обжигали лицо. Я еще держалась за свою глупую силу, чтобы не раскиснуть окончательно. Собравшись, я призналась:

– Степу могли похоронить рядом с родителями. Мне нужно было настаивать, но я так разозлилась на тебя. Это очень глупо и жестоко. Я должна…

– Нет, – он взял мое лицо в ладони. – Нет, Крис. Я должен был сам… Не ты… Не вини себя.

Все. Плотину прорвало. Пружина сломалась. Моя защита рухнула. Безобразно скривив губы, я завыла как раненый зверь.

Я не сопротивлялась, когда Мир прижал меня к себе, крепко обнял. Подняв руки, я вцепилась в его майку и сжалась в комок.

Стоило на минуту позволить себе быть слабой. Оказалось, это так приятно.

Как будто мне снова девятнадцать, и я доверяю свою жизнь и судьбу гениальному красивому молодому мужчине. Никакой ответственности – только шикарное право чувствовать. Тогда я умела плакать. И только Мирон мог сейчас напомнить мне, как это делать. Поддаться эмоциям и прожить все, что произошло.

Он потерял брата, а я мужа.

Мы оба потеряли лучшего друга. Только Мир мог утешить меня сейчас, а я его.

С каждой слезинкой мне становилось легче. С каждым громким стоном уходила боль.

Мирон раздолбал мою броню виртуозно и красиво. Я не спешила обратно в кокон, а разрешила себе как следует проплакаться, прокричаться. Наташа была бы счастлива увидеть меня такой.