Алтынай Султан – Отслойка (страница 36)

Ко мне подошла еще одна медсестра с толстой книжкой и ручкой.

– Фамилия?

Тон у нее был совсем другой, какой-то непринужденный и «внешний». Так на кассе спрашивают, нет ли у вас сорока тенге, чтобы дать ровную сдачу.

– Мухтарова, – громко ответила я.

Я все еще не верю, что сейчас нас просто возьмут и выпишут. Мне кажется, что стоит им натянуть наш желтый кокон с опушкой из песца, который я заказывала для Чичи из Новосибирска, как выяснится какая-то деталь, которая вернет нас на четвертый этаж.

– Ребенка уже одевают? Фотосессию заказывали?

Я не сразу понимаю, что обращаются ко мне.

– Саида?

– Ау? – голос не мой, какой-то деревянный.

– Фотосессию заказывали?

– Нет, а что, нужно было? – я в панике перебираю контакты знакомых фотографов, которые смогут экстренно подъехать и пофоткать нас, если без фотографий нас не выпишут.

– Нет, но вы можете воспользоваться услугами нашего фотографа, вот на этот номер скинете десять тысяч.

– Хорошо, – говорю я и сразу же скидываю деньги.

Ну да, оплата. Перед тем как мы выйдем, нужно заплатить. Хотя я и была в бесплатном отделении, я не верила, что хлорированные стены просто отпустят меня. За переход положено платить, Харону платили. Древние тюрки опускали в могилу одежду, серебро, иногда даже коня хоронили с хозяином. Перед юртой на закате в течение сорока дней зажигали свечу, там же ставили пиалу с кумысом и расстилали кошму, потому что дух покойного перейдет на ту сторону только через сорок дней, а пока будет возвращаться в свой прежний дом.

Прощаясь с нашими близкими, мы сначала омываем тело усопшего. Воду льют с головы до ног, и родственники обтирают тело белыми тряпицами, которые позже закопают в землю.

Новорожденного тоже моют, вернее поливают водой. На сорок дней приглашаются сестры, бабушки и тети, каждая из них поливает младенца водой из серебряной ложки и желает ему здоровья, счастья, благополучия – и так сорок раз. Урсуле тоже пожелают сорок хороших вещей, а я примерно в это время перестану исторгать кровь. Наверное, она и есть мое омовение. Она течет, унося боль и ту часть меня, что навсегда останется в этом роддоме.

По древней казахской традиции преданное земле тело не навещают, у нас не принято выщипывать сорняки вокруг могилы. Могилу никак не обозначают, это просто холмик, который скоро сравняется со степью. В этом нет никакого сакрального смысла: кочевой образ жизни не предусматривал возведение памятника. Даже если место как-то обозначить, вы едва ли вернетесь.

Душа Урсулы укрепится в ее теле на сороковой день. Так говорили древние тюрки.

Кровь, тело, земля, цветы, трава – так говорил Цой. Так устроен наш мир.

В этом роддоме какая-то часть меня умерла. Возможно, когда-то мне придется вернуться сюда за новой жизнью, чтобы снова пролить кровь.

Роддом теперь казался мне мистическим храмом, а врачи – членами тайного ордена. Фанатично преданные своей работе, они пускались в пляску с жизнью и смертью. Одно неверное движение – и все потеряно. Врачам за это платят гроши, но они, как ошалелые фанатики, не бросают свое дело. Наверное, как всем сектантам, им кажется, что эти жертвы ради высшей цели. Что это их призвание. Не знаю, но врачи – это лучшие фанатики, которых я встречала. Третьего прихода Христа я, может, и не увижу, но моя дочь живая и здоровая – значит, не такой уж плохой у них культ.

– Мухтарова, вы готовы?

Я хотела спросить, к чему. Было страшно, вдруг все готовы, а я нет. Мне вручили Урсулу, завернутую в лимонный кокон с песцовой опушкой, и указали на дверь.

Орущих новорожденных заворачивали в расшитые кружевные одеяльца, роженицы с недовольными лицами заворачивались в пуховики и пальто, пряча торчащие пустые животы. Мамы из платного отделения встряхивали тугие кудри, раздраженно комментировали, как медсестры завернули детей.

А я была счастлива просто оттого, что мне есть кого выносить на руках.

В комнате ярко светили лампы дневного света. Всюду были зеркала, и новоиспеченные матери в них смотрелись прихорашиваясь. Я увидела себя первый раз за семь дней.

Лицо осунулось, под глазами лиловые синяки, сальная дулька на макушке, кожа какая-то серая. Это я?

– Не задерживайте очередь, получили ребенка – идите, – сказали мне.

И я пошла, как если бы в супермаркете открыли новую кассу и нужно было спешить: скорее-скорее вперед.

В светлой комнате ко мне подошел Рус, обросший, с густой бородой и лохматым букетом роз, тяжелее, чем Урсула, раза в четыре. Он клюнул меня в губы и взял Урсулу, Чича закричала: «Мама!»

Я подхватила ее на руки, шов резко заболел, но я со слезами целовала ее снова и снова. Когда она так выросла? Стала такой высокой?

– Вставайте-вставайте! – крикнула нам девушка с фотоаппаратом.

Мы торопливо встали перед натянутым на стену фотофоном с пиксельными цветами, младенцами и аистами.

Было душно, из прикрытой двери веяло морозом и смогом.

Голова под шапкой чесалась, по спине покатился пот. Но я стояла смирно с Урсулой на руках. Мне все казалось, что каждый этап выписки – это часть сакрального ритуала: сделай я сейчас малейшую ошибку – и все пойдет не так. Малышку заберут в реанимацию, меня разденут и вернут в палату. Я больше никогда не увижу Руса, я больше никогда отсюда не выйду. И фотосессия – это важно, я должна улыбаться и быть счастливой. Потому что во внешнем мире мы не говорим о родах.

– Вы ведь уже оплатили? Папа, возьмите ребенка, встаньте ближе! Улыбайтесь!

Я делаю все, как мне говорят, потому что если совершу ошибку, то все испорчу, а нельзя. Нужно следовать указаниям. Улыбаемся, обнимаемся.

А может, фотосессия и не является частью сакрального ритуала, может, это не так важно? Но в роддоме все очень странно и никогда не знаешь, откуда ждать беды. Роддом предназначен для того, чтобы в нем появлялась новая жизнь, но она рука об руку идет со смертью. Роддом – странное место, где границы миров истончаются.

Нигде я не чувствовала смерть так близко. Здесь я буквально выскользнула из ее холодных пальцев. Наверное, мне помогла кровь. Коричневая мазня, гранатовые сгустки, бордовые капли, алые струйки. Жизнь там, где кровь – яркая, жидкая, горячая, несущаяся по венам от сердца к кончикам пальцев и обратно. Кровь, в которой рождается новая жизнь: пульсирующая пуповина, послед, разрывы, эпизиотомия, рассеченные спайки, швы. При кесаревом сечении хирург режет семь слоев ткани: кожу, подкожный жир, фасции, мышечные волокна (их раздвигают, разрезают, а порой и разрывают), брюшину, матку, плодный пузырь. И везде есть кровь, она течет – и это хорошо, если не слишком много. Семь слоев ткани, за которыми спрятан ребенок, семь дней, за которые Господь создал жизнь, семь суток в роддоме, за которые я стала другой.

Был ли мне необходим этот опыт? Стала ли я лучше? Не думаю, но и хуже – точно нет.

Благодарности

В первую очередь я хотела бы сказать огромное спасибо Екатерине Сергеевне Федюниной, врачу от Бога, владелице золотых рук, стальных нервов и необъятного сердца. Спасибо, Катя! За мою старшую дочь, за каждое твое слово, за любовь, заботу и веру! Без тебя этой книги бы не случилось.

Спасибо Уне, лучшему в мире литагенту, ты верила, верила и верила.

Спасибо моей маме, ты лучшая.

Спасибо, мама Наташа, без вас я бы ничего не смогла.

Спасибо тебе, Света. Ты могла часами слушать мои переживания о книге, нытье и странную чушь, что я вечно несу. Ты солдат невидимого фронта, я благодарна тебе, я очень тебя люблю.

Спасибо всем роженицам, которые рассказали свои истории, каждой, кто поделился сокровенным и смог вернуться в тот день, минуты ужаса, страха и боли.

Спасибо Алине, вы были рядом в самом начале.

Спасибо Софи, ты появилась в моей жизни, когда была нужна как воздух.

Спасибо бюро «Литагенты существуют» и самому уютному на свете чату «Соавторы». Вы могучие и прекрасные, спасибо за виртуальные обнимашки и за ваши сердца.