Альтер М. – Синдром отражения (страница 5)

— Макс, я сейчас разговаривала с Ленкой, — сказала она, присаживаясь на край стула. — Она спрашивает, что с тобой происходит. Говорит, ты какой-то странный стал с тех пор, как выписался из больницы. Как будто подменили.

Отвертка замерла в его руке. Сердце пропустило удар.

— В каком смысле — подменили? — спросил он, не поднимая глаз, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же знаешь, у меня депрессия после травмы. Врачи предупреждали.

— Она сказала, что встретила тебя вчера в «Ашане», — продолжала Света, хмурясь, словно пытаясь сопоставить факты. — Ты прошел мимо, она тебя окликнула, а ты даже не обернулся. И смотрел, говорит, сквозь неё, как на пустое место. Лицо было какое-то серое, неживое. Она еще подумала, что ты пьян или под кайфом.

Максим медленно поднял голову. Его глаза, казалось, ушли вглубь черепа, превратившись в две темные ямы.

— Света, — сказал он медленно, ледяным голосом, не узнавая звука собственной речи. — Я вчера не выходил из дома. Я вообще не выхожу из дома уже неделю. Ты же видела меня вчера целый день. Я спал. Или сидел на диване. Ты сама говорила мне, чтобы я не валялся в постели.

В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана. Кап... кап... кап... Света смотрела на него широко открытыми глазами, и в них медленно, как чернильное пятно на промокашке, расползался ужас. Она поняла, что если Максим не выходил из дома, а его видели в супермаркете, значит, видела она не его. Или видела не то, что есть. И кто тогда был с ней рядом все эти часы? Кто лежал с ней в постели? Кто притворялся спящим, пока она смотрела сериал?

— Перестань, — прошептала она. — Это не смешно.

— Мне не до смеха, — ответил Максим, откладывая отвертку. Его пальцы дрожали. — Оно учится. Оно теперь может выходить. Оно уже не просто в зеркале, Света. Оно отражается от нас самих. От наших глаз.

Он поднялся со стула и подошел к окну. За окном была ночь, и стекло, отражавшее кухню с двумя людьми, превратилось в идеальное зеркало. Он видел в нем Свету, застывшую на стуле с бледным пятном лица. Он видел кухонный гарнитур, плиту, холодильник. И он видел себя. Своего двойника. Тот снова стоял чуть поодаль, на шаг позади его собственного отражения. И улыбался. Его лицо больше не было усталым или испуганным. Оно светилось торжеством. Свершилось. Раздвоение состоялось. Теперь оно существовало не только в зазеркалье. Теперь оно могло существовать в головах людей, в рассказах, в воспоминаниях, в лживых снимках чужой памяти.

Максим резко развернулся, чтобы посмотреть в глаза реальной Свете. Он хотел сказать ей что-то важное, предупредить, спасти. Но, взглянув в её расширенные от страха зрачки, он увидел там, в самой глубине, крохотное, искаженное отражение самого себя. И в этом отражении он не был напуган. Он смотрел на нее из её собственного сознания, и взгляд этот был полон вековечной, нечеловеческой тоски и голода. Максим понял страшную правду этого мистического недуга: синдром отражения поражает не только зеркала. Он поражает всё, что способно отражать свет. И тьму. А человеческий разум — самое совершенное из всех зеркал. И его разум уже треснул. Оставалось лишь гадать, кто же из них настоящий, и был ли оригинал хоть когда-нибудь.

Глава 2. Чужой среди своих

Света не спала до самого утра. Она лежала на краю постели, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в темноту широко открытыми, сухими глазами. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал человек, которого она, как ей казалось, знала пять лет. Пять лет совместной жизни, ссор и примирений, поездок на дачу, планов на будущее. Пять лет абсолютной, ничем не замутнённой уверенности в том, кто находится рядом. Теперь эта уверенность рассыпалась в прах. Слова Максима, сказанные на кухне тихим, мёртвым голосом, звучали у неё в голове, повторяясь снова и снова, как заевшая пластинка: «Оно теперь может выходить. Оно уже не просто в зеркале». Что значит «оно»? Что значит «выходить»?

Её рациональный, трезвый ум, привыкший иметь дело с цифрами, отчётами и логистическими схемами, отказывался принимать услышанное. Света была из тех людей, кто твёрдо стоит на земле, кто не верит в гороскопы, приметы и прочую эзотерическую чушь. Она считала, что любому явлению можно найти материалистическое объяснение: болезнь, усталость, обман, наконец. Но тот первобытный ужас, который она увидела в глазах Максима, та глубина отчаяния и обречённости, которую невозможно сыграть даже самому талантливому актёру, сломали эту её уверенность. Максим не врал. И он не был сумасшедшим в привычном смысле этого слова. Он был насмерть перепуганным человеком, который столкнулся с чем-то, выходящим за пределы человеческого понимания.

Больше всего на свете Свете хотелось сейчас сорваться с места, убежать из этой пропитанной страхом квартиры, уехать к родителям или к подруге, запереться где-нибудь и сделать вид, что ничего этого не было. Что нет никаких занавешенных чёрной тканью зеркал, нет ночного шёпота, нет жуткого двойника, гуляющего по супермаркетам. Но она не могла. Она любила этого человека. Любила, несмотря на его странности, на его замкнутость после аварии, на его пугающие разговоры. И чувство долга, помноженное на любовь, приковало её к этой постели крепче любых цепей. Она должна понять. Должна помочь. Должна вытащить его из этого омута, даже если для этого придётся самой заглянуть в бездну.

Максим спал. Или делал вид, что спит. Его дыхание было неровным, прерывистым. Иногда он вздрагивал всем телом, как от удара током, и издавал тихие, нечленораздельные звуки. Один раз, среди ночи, он вдруг заговорил низким, не своим голосом, и Света похолодела, различив слова: «Рано. Ещё рано. Трещина слишком узкая». Она хотела растолкать его, спросить, что это значит, но страх парализовал волю. Она просто слушала его дыхание, боясь, что оно вдруг остановится, и в наступившей тишине она услышит уже что-то иное. Что-то, чего слышать ей совсем не хочется.

На рассвете, когда серый ноябрьский свет начал разбавлять чернильную тьму за окном, Света приняла решение. Оставив спящего Максима, она бесшумно выскользнула из постели, накинула халат и на цыпочках вышла в коридор. Квартира встретила её пронизывающим холодом и той особенной, ватной тишиной, которая бывает только в жилище, где поселилась беда. Воздух казался спёртым, тяжёлым, с примесью пыли и чего-то сладковатого, напоминающего запах увядших лилий. Её передёрнуло. Она подошла к двери в гостиную и остановилась. На двери, прямо на уровне глаз, красовалось несколько глубоких, параллельных царапин. Их не было здесь вчера вечером. Света провела по ним пальцем — дерево было разорвано, щепки топорщились острыми заусенцами. Царапины шли сверху вниз. Так, словно кто-то с той стороны, из гостиной, пытался открыть дверь, судорожно цепляясь за дерево ногтями.

Приложив ладонь к холодной древесине, она прислушалась. За дверью было тихо. Но тишина эта была не пустой. Она была наполненной, густой, как кисель. Казалось, ещё немного — и она услышит, как в этой тишине бьётся чьё-то чужое, терпеливое сердце. Света отдернула руку. Ей вдруг нестерпимо захотелось включить везде свет, сорвать все эти чёртовы тряпки с зеркал и впустить в квартиру солнце. Но она не могла. Потому что боялась того, что увидит в отражениях.

Вместо этого она на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, добралась до прихожей. Там, у входной двери, стоял старый комод, а над ним висело то самое большое зеркало, с которого, по словам Максима, всё и началось. Сейчас оно было задрапировано плотной чёрной тканью. Ткань висела неподвижно, но Света заметила, что в нескольких местах на ней проступили странные пятна. Влажные. Разводами. Словно кто-то прижимался к обратной стороне материала лицом или телом. И дышал. От пятен исходил тот самый сладковатый запах тления. Света, преодолевая дрожь, осторожно коснулась края покрывала. Пальцы ощутили ледяной холод и неприятную, склизкую влажность.

— Что же с тобой случилось, Макс? — прошептала она, глядя на колышущуюся от её дыхания ткань. — Что с нами случилось?

В этот момент за её спиной скрипнула дверь спальни. Света резко обернулась, сердце ушло в пятки. В проёме стоял Максим. Выглядел он ужасно. Осунувшийся, с серым, землистым лицом, с чёрными провалами глаз. Но самым страшным было выражение его лица. На нём застыла маска животного, панического ужаса. Он смотрел не на Свету. Он смотрел на зеркало за её спиной. Вернее, на тёмное покрывало, скрывающее его поверхность.

— Отойди оттуда, — сказал он сиплым, незнакомым голосом. — Немедленно. Отойди и не прикасайся к этому.

Света послушно отступила на шаг, чувствуя себя нашкодившим ребёнком. Внутри неё боролись два чувства: сострадание к этому сломленному существу и ледяной, животный страх перед тем, что, возможно, не только Максим теперь является обитателем этой квартиры. Она бросила быстрый взгляд в спальню. Дверца шкафа, где хранился её туалетный столик, была плотно закрыта и перемотана какой-то бечёвкой.

— Ты... Ты зачем шкаф перевязал? — спросила она, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Оно ночью пыталось выйти, — ответил Максим, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к тёмному покрывалу в прихожей. — Дверца открылась. Оно сидело там и смотрело на нас, пока ты спала. Я видел. Я притворялся спящим, но я видел. Оно просто сидело на корточках в шкафу и улыбалось. Я слышал, как оно дышало. Это было его дыхание, Света. Не моё.