Альтер М. – Квартира 37 (страница 5)

В следующее мгновение комната взорвалась огнём.

Но пожара не было. Сцена прервалась, как обрывается плёнка в старом проекторе. Светящиеся стены погасли, оставив после себя только мерцающие точки перед глазами — послеобразы, которые Алексей различал даже в темноте.

Он сидел на диване, тяжело дыша. В ушах стоял звон. В голове билась одна и та же мысль: «Я не сплю. Я не сплю. Это не галлюцинация».

Потому что зажигалка пахла бензином. Настоящим, физическим бензином, смешанным с дымом и гарью. И когда видение закончилось, запах остался. Алексей поднёс пальцы к лицу — они пахли бензином. И одежда на нём пахла бензином. И плед, которым он укрывался, пах гарью.

— Это невозможно, — прошептал он. — Этого не может быть.

Он включил свет в комнате и осмотрел себя. На джинсах не было следов гари. На коже — ожогов. Просто запах. Но откуда? Квартира не горела. Парень из видения поджёг себя пятьдесят лет назад, и комната, вероятно, выгорела дотла, но после ремонта запах дыма должен был выветриться.

Алексей вскочил с дивана и заметался по комнате, как загнанный зверь. Он бил кулаками по стенам, пытаясь ощутить в них пустоту или, наоборот, скрытую полость. Стены были монолитными, глухими, они отзывались на удары только глухим «бум» и больше ничем.

— Стены запоминают, — повторил он вслух, и эти слова, сказанные в пустой комнате, прозвучали приговором. — Они не просто запоминают. Они воспроизводят. В определённом порядке.

Порядок. Он схватил свой блокнот, перелистал до чистой страницы и начал писать, торопясь, путая буквы, перечёркивая и исправляя.

Сцены, которые он видел:

Первая (прошлый раз, первая ночь): мужчина и женщина пьют чай, мирная сцена. Потом пустая комната, плачущая женщина. Потом мужчина, убегающий с ножом в спине.

Вторая (только что): женщина читает книгу, потом её убивают ножом в грудь.

Третья (только что): молодой парень пьёт водку, потом подготавливает самосожжение (но не завершает? или завершает, но видение оборвалось?).

— Их три? — спросил он себя. — Или больше?

Он задумался. В прошлый раз, когда он включал ультрафиолетовый фонарик, он видел множество отпечатков рук. Десятки. Может быть, сотни. Каждый отпечаток — чья-то жизнь? Чья-то смерть?

Алексей подошёл к стене и провёл ладонью по её поверхности. Рука слушалась плохо — пальцы дрожали. Он прижал ладонь к тому месту, где минуту назад была светящаяся сцена. Стена была тёплой. Слишком тёплой для лёгкой осени и едва работающих батарей. Тёплой, как живое тело.

— Ты хочешь, чтобы я всё увидел, — сказал он. — Но зачем? Чтобы я предупредил кого-то? Или чтобы я просто знал?

Стена продолжала хранить молчание. Но через несколько секунд — около тридцати, Алексей успел насчитать про себя — она издала звук. Тот самый глухой удар, похожий на сердцебиение. Бум. Бум. Бум. Ритмичный, размеренный.

А потом по штукатурке пробежала рябь, и началась новая сцена.

На этот раз Алексей не испугался. Испуг уступил место холодному, почти профессиональному любопытству. Он сел, скрестив ноги, и приготовился наблюдать, машинально отмечая детали, которые могли бы пригодиться для расследования.

Комната была обставлена иначе. Кровать с металлическими спинками, комод, на комоде — чёрно-белый портрет мужчины в военной форме. Судя по стилю — послевоенные годы. Женщина, пожилая, с усталым, изрезанным морщинами лицом, сидела на стуле и вязала. Рядом на полу лежал свёрток — детское одеяльце. Женщина наклонилась, поправила одеяльце, и Алексей увидел, что это не свёрток, а младенец. Живой, тихий, младенец спал, приоткрыв рот.

Дверь открылась. Вошёл мужчина. Здоровенный, в кожаном пальто, с лицом, которое бывает у людей, привыкших отдавать приказы. Женщина подняла на него глаза, и в её взгляде не было радости. Была покорность и страх.

Мужчина заговорил. Алексей, конечно, не слышал слов, но по жестам понял: он требовал что-то. Женщина отрицательно качала головой, прижимая к себе ребёнка. Мужчина наступал. Он схватил её за руку, вывернул, заставил разжать пальцы. Ребёнок, разбуженный резким движением, заплакал. Но этот плач Алексей тоже не слышал — только видел, как раскрывается крошечный рот и складываются в плаче невидимые губы.

Мужчина выхватил ребёнка. Женщина упала на колени, цепляясь за его пальто. Он отшвырнул её, развернулся и пошёл к выходу. Женщина поползла за ним, волоча ноги, царапая паркет. Но он вышел. Дверь захлопнулась. Она осталась одна, опустив голову на руки.

Сцена померкла.

— Похищение, — прошептал Алексей. — Или… что-то другое. Может быть, отец забирал ребёнка у матери? Но зачем? И почему женщина так убивалась, словно понимала, что больше никогда его не увидит?

Он сделал пометку в блокноте: «Четвёртая сцена — похищение младенца».

Пятая сцена не заставила себя ждать. Светящаяся стена переливалась, как северное сияние, и на этот раз изображение было размытым, нечётким, словно кто-то снимал на плохую камеру, из рук вон плохо.

Двое подростков — мальчик и девочка — сидели на полу, прислонившись к стене. Мальчик держал девочку за руку. Они были одеты не по сезону — в лёгкие куртки, хотя за окнами, судя по сумеркам, стояла глубокая осень. Дети дрожали — не от холода, а от страха. Периодически они оглядывались на дверь, словно ждали, что оттуда кто-то войдёт.

И он вошёл. Алексей не разглядел лица — только силуэт, высокий, сутулый, с чем-то длинным в руке. Подростки вжались в стену, пытаясь стать маленькими, незаметными. Девочка закрыла лицо руками. Силуэт приблизился. Взмах. Длинный предмет сверкнул.

И вдруг всё исчезло — свет, звук, изображение. Стена стала чёрной, как сажа на старой сковороде. Абсолютно чёрной, без единого просвета. И в этой черноте Алексей увидел собственное отражение.

Он сидел на диване, бледный, с растрёпанными волосами, со следами слёз на щеках (он плакал? когда он успел заплакать?). Глаза его были широко раскрыты, и в них читался ужас, который не поддавался описанию.

— Стоп, — сказал он стене. — Я не хочу больше. Хватит на сегодня.

Чернота не рассеялась. Она стала ещё гуще, ещё плотнее, и в ней начали проступать новые очертания. Но не люди, нет. Предметы. Алексей узнал их: собственный ноутбук на столе, собственная чашка с остывшим кофе, собственная зарядка для телефона, воткнутая в розетку. Стена показывала не прошлое. Она показывала настоящее.

Он мог видеть себя со стороны, как будто в комнате была установлена скрытая камера. И в этом зрелище было нечто жуткое, потому что он смотрел на себя, который смотрит на себя, и этот рекурсивный ужас затягивал его в воронку безумия.

А потом стена показала будущее.

Алексей не знал, как он это понял. Может быть, по свету. Свет в видении был другой — более жёлтый, более больничный, неестественный. Острые тени падали на пол. Мебель стояла по-другому — диван был сдвинут к окну, появился новый стол, пластиковый, а на столе — медицинские приборы, капельница, стопка книг в мягких обложках.

На диване лежал человек. Алексей сразу узнал себя — по родимому пятну на шее, которое он ненавидел с детства, и по старой футболке с надписью «Рок-н-ролл жив», которую он надевал только дома. Но человек на диване был старше, лет на десять, на пятнадцать. В его лице проступила болезненная желтизна, губы потрескались, под глазами залегли тени. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Рядом сидела женщина — незнакомая, в белом халате, с медицинской маской на лице. Она держала его за руку и что-то говорила.

Алексей попытался приблизиться к этому образу, но стена словно оттолкнула его — изображение расплылось, покрылось помехами, и вместо будущего снова показалось прошлое, мелькающее с калейдоскопической быстротой.

Он увидел ещё несколько сцен. Драка двух мужчин. Женщина, вешающаяся на поясе от халата, прикреплённом к люстре. Ребёнок, который что-то прячет под половицей. Пожилой человек, перебирающий фотографии и плачущий. Потом — снова пустая комната, долгое, тягучее десятилетия пустоты, когда никто не жил, и стена безмолвствовала, накапливая энергию для следующего жильца.

Алексей потерял счёт времени. Может быть, прошло пять минут, может быть, пять часов. Он сидел, не в силах оторвать взгляд от мелькающих картинок, и каждая новая сцена оставляла на его душе царапину, глубокую, кровоточащую. Он видел смерти, рождения, любовь, предательство, безумие, прощение — всё, что может вместить одна комната в одном доме на протяжении семидесяти лет. И стена запомнила всё. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох.

Наконец изображение исчезло. Свет погас. Стена вернулась к своему обычному кремовому цвету. И тогда — впервые за всё время, что Алексей жил здесь — он услышал голос.

Не из стены. Из воздуха. Голос был тихим, хриплым, безликим, как синтезатор речи, но в нём угадывалась интонация живого существа — любопытная, холодная, немного насмешливая.

— Ты видел не всё, — сказал голос. — Но увидишь. В правильном порядке.

Алексей подскочил. Он огляделся, вскочил с дивана, оббежал комнату, заглянул под кровать — никого.

— Кто ты? — спросил он, и голос его прозвучал жалко, как у испуганного подростка.

Ответа не последовало. Только тишина, и в этой тишине он отчётливо понял, что голос принадлежал не человеку и не духу. Он принадлежал самой квартире. Или тому, что в ней жило.