Алсу Идрисова – Когда зацветут яблони (страница 3)

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

Глава 3

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла поближе, желая убедиться в том, что это не обман зрения.

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!

– Ты смотри у меня, девка! – накинулась на дочь Катерина Ивановна, едва ступив на крыльцо. – Не уберегла своего мужика – а чужого не трогай! Нехорошо это, подло!

– Был чужой – станет мой! – протянула Лизка, растягиваясь на прохладных ступеньках под тенью старой яблони. – Ох, умаялась я в огороде! Буду тут до вечера лежать!

– Да у них же трое детишек подрастают, побойся Бога, Лизавета! – Катерина Ивановна боязливо перекрестилась. – Не бери греха на душу, не лезь к ним! Вона сколько свободных парней по деревне гуляет! Выходи вечерком на танцы да веди себя скромнее – все ж с дитем ты, не кажному мужику понравится это. А к Котьке не лезь! Увижу, что глаза свои пучишь, – так за косы оттаскаю, что мало не покажется, слыхала? Ступай оденься! Одежи тебе мало ли, че ли?! И брату с женой на глаза в таком виде показываться не смей!

Дождавшись, когда Лиза, тяжело поднявшись, скроется в сенях, Катерина Ивановна облокотилась на низенькие перила и выглянула в сад – там, укрытый от мошкары тонкой занавеской, мирно спал Никитка.

– Хоть бы к ребенку подошла! – в сердцах сказала Катерина Ивановна и тяжело вздохнула. – Эх, Лизка, Лизка!

Глава 4

Лизка с подозрением разглядывала длинные тонкие пластины теста, которые выходили из-под ножа снохи. Нож двигался быстро у самых пальцев, едва касаясь разделочной доски, выдавая сноровку и опыт в этом деле. Большой живот невестки колыхался в такт ее движениям.

– Эээй! Ты меня слышишь?! Я спрашиваю – что это?

Алия остановилась и, поправив белый платок на голове, обезоруживающе улыбнулась Лизе:

– Вкусно! Вкусно будет! Лапша! Суп!

– Поглядим-поглядим! – неодобрительно хмыкнула Лиза, брезгливо вытирая пальцы, испачканные мукой. – Лишь бы никто не отравился мешаниной твоей! Мы к такой еде непривычные! Слышь, а ты на каком месяце-то?

– А? – удивилась Алия. – На месяце?

– Ну, срок у тебя, говорю, какой?! – Лизка демонстративно закатила глаза. – Месяц, месяц какой, ну?

– Тебе-то что, Лизка? – Юрка вошел в кухню с двумя полными ведрами воды. – Что узнать хочешь? Мой ли это ребенок? Так узнай у меня.

– Вовсе нет. Просто интересно, – тут же вывернулась Лизка. – Ежу понятно, что твой. Вон как любитесь, даже людей не стыдитесь, – намекнула Лизка на нежничанья в огороде – эта сцена почему-то не выходила у нее из головы. – И что, она тебя вот этими червяками все время и кормит? Исхудаешь ведь совсем так! И заболеть недолго на такой еде.

– Не переживай, не исхудаю! – усмехнулся Юра, приобняв жену за широкую талию. – На еде, приготовленной с любовью, еще никто не заболел. Да, Алиюш?

Лизка с досадой прикусила нижнюю губу и вышла, не в силах смотреть на воркующего брата. Надоела эта парочка до зубовного скрежета – хоть бы уехали побыстрей. И чернявый этот малец ее… как его там? – всех замучил своими «Пиф-паф» над самым ухом. Хоть бы замечание сделала разбойнику своему.

– Это еще неизвестно, с чем она готовит, – зло подумала Лизка, уводя с собой в горницу хнычущего сына. – Может, и приворотного зелья подсыпала, чтобы ты, Юрец-дурец, далеко не убежал. А ты не играй с мальчиком! – шепотом сказала она Никите, гладя его по белокурой головке. – А то, чего доброго, тоже по-басурмански заговоришь! Слышишь, не подходи к нему даже! Таким же черномазым станешь!

– Не нравлюсь я им, я это чувствую!

Опустив руки на засыпанный мукой передник, в кухне тихо заплакала Алия. Обеспокоенный Юра засуетился вокруг нее.

– Не плачь, Алиюш, не плачь, пожалуйста! Помнишь, что врач сказал поменьше нервничать? Не надо плакать, ладно? Роберт заметит, волноваться будет.

– Юра! – Алия схватила его за руку, заглянула в глаза. – Уедем завтра? Пожалуйста! Я здесь не могу!

Юра задумался. На работе ему выделили двухнедельный отпуск, половину которого он собирался провести здесь, в деревне. Ему очень хотелось повидаться со старыми друзьями, искупаться в речке, в которой когда-то он плескался еще ребенком. Да и матери помочь надо – на Лизавету в этом плане надежды нет.

– Тебе кажется! – он постарался придать своему голосу убедительности. – Они тебя очень полюбили, мама сама мне сказала! А Лизка, она развелась недавно, – он понизил голос до шепота, – поэтому и ходит недовольная. Это не из-за тебя вовсе.