Алсу Идрисова – Давай не будем, мама! (страница 49)

А Рита получила нагоняй от завуча за то, что 1) посмела заболеть не вовремя, 2) не воспитывает родителей своего класса («Это твоя святая обязанность, Рита Вилевна»). Вдобавок ко всему прочему Риту «обрадовали» новостью о том, что с девочкой Алисой придется заниматься дополнительно – чтобы она не отстала от программы.

Вся в расстроенных чувствах, Рита понуро вышла из школы и столкнулась на крыльце с психологом. Та, очевидно, вызывала такси и не обращала на Риту ни малейшего внимания.

Вся горечь несправедливых обвинений бросилась Рите в голову. Она уже сделала шаг навстречу к психологу, чтобы поговорить начистоту обо всем, как вдруг…

– Рита! – быстрыми шагами к Рите приближался улыбающийся Слава.

Не отдавая себе отчета в том, зачем она это делает, Рита распахнула объятия и кинулась к Славе. Тот с чувством обнял ее и прижал к себе.

– Соскучилась? – радостно спросил он, заботливо забирая из рук Риты легкую сумку. – Я тоже скучал ужасно весь день…

С некоторым удовлетворением отметив про себя, что психолог растерянно взирает на эту картину, явно сбитая с толку, Рита через силу улыбнулась и ответила:

– Конечно, соскучилась. Весь день только о тебе и думала!

Играть в любовь было до ужаса приятно – так же, как и осознавать, что она больше не одна.

Вот только… почему же на душе по-прежнему было так тоскливо и одиноко?

Глава 45

Вечером того же дня мы сидели с Аркадием в холле больницы и ждали новостей.

Новостей не было.

Точнее, последние новости нам сообщили два часа назад. Мама в результате неудачного падения сломала шейку бедра. Молодой доктор на бегу говорил что-то о противошоковой терапии, коррекции артериального давления, необходимости оперативного вмешательства и эндопротезировании…

Я не понимала ничего и все время дергала Аркашу как полоумная:

– Что, что он сказал?

– Говорит, что операция в этом возрасте связана с рисками, – протянул Аркадий. – А если не оперировать, то…

Он не договорил, оборвав себя на полуслове. Мы оба понимали, что он имел в виду.

Так и сидели рядышком, словно нахохлившиеся на ветру воробышки, и ждали. Уже и не вспомню, когда мы так сидели с Аркашей – разве что в детстве, когда мама задерживалась на работе, и мы ждали ее в опустевшем школьном холле. Ходить по вечерам одним мама запрещала – в городе в тот год бесследно исчезали дети…

– А помнишь, ты мне уроки по русскому всегда делала? – неожиданно спросил Аркадий. Его теплый и родной голос успокаивал, вселял надежду.

– Помню, – улыбнулась я. – И поделки за тебя по труду клеила. А ты говорил: «Аккуратнее клей», – и шел спать!

– А еще от пацанов ты меня отбила, – охотно включился в воспоминания Аркадий. – Бить меня собирались всем двором за то, что кота выпустил. Они на нем эксперименты ставить собирались.

– Было дело… – я снова улыбнулась далеким воспоминаниям. – Мне тогда в драке пальто порвали новое. Ох, и досталось нам тогда от мамы.

– Люб, а ты как вообще? – осторожно спросил Аркадий, и на глаза мои при этом вопросе навернулись слезы.

Как я вообще?! Господи, я не знаю! В последнее время это волновало меня меньше всего на свете!

– Аркаш, скажи честно, – спросила я без обиняков. – Если сейчас к тебе вернется твоя жена – ты примешь ее? Ради дочери? Аркаша нахмурился.

– Ты знаешь, я много думал об этом, – признался он. – Представлял, как это будет. Бредил наяву – видел же, как мучается Софийка. Но все течет, все изменяется. Во-первых, я не думаю, что она когда-нибудь вернется. А во-вторых, даже если такое произойдет… Мне кажется, она уже не найдет того человека, от которого ушла несколько месяцев назад.

– Вот, и я думаю, что я теперь другая, – задумчиво произнесла я. – Без прежних ориентиров выброшена в свободный полет. Ощущаю себя птицей, вырвавшейся из золотой клетки, – грустно иногда, но теперь знаю точно – назад пути нет. Даже ради детей. Господи, неужели это я говорю?!

Аркаша обнял меня за плечи и привлек к себе.

– Все будет хорошо! – уверенно сказал он. – Ты всегда можешь на меня рассчитывать, сестренка.

И я почему-то сразу ему поверила.

Около шести вечера рядом с нами материализовался врач. Сообщил, что мама пришла в себя, ей ввели обезболивающие препараты, и теперь она спит.

– Вы можете пока ехать домой. При необходимости с вами свяжутся, – добавил он, видя, что мы и не собираемся уходить. – О выписке пока не может идти и речи.

– Давай я тебя подвезу, – предложил Аркаша. – Кстати, ты куда поедешь?

– К маме, – без колебаний ответила я. – Мой дом теперь там. Да и Алена должна была уже приехать с Настей.

Однако, когда мы вышли из больницы на промозглый зимний воздух, внизу нас ждал сюрприз.

Точнее, не нас, а меня. У припаркованной на обочине машины стоял Серега.

– Поехали домой, – сказал он, увидев меня. – Поиграла в самостоятельность – и хватит.

– Ты как узнал, что я здесь?! – изумилась я. – Телефон я забыла у мамы, Алена еще не знает, что бабушка в больнице. Тогда как же?..

– Спасибо ушам и глазам милых соседок моей тещи, – усмехнулся Серега. – Они доложили не только о том, что Люба появилась у квартиры матери ночью с чемоданом в руках, но еще и подробно рассказали о приезде МЧС, вскрытии квартиры и приезде бригады скорой помощи. Правда, при постановке диагноза божьи одуванчики путались, но в остальном доложили все верно. Садись, поехали.

– Я никуда не поеду, – я намертво вцепилась в рукав куртки Аркадия. – Нам не о чем говорить, мы все выяснили, Сережа. Дату суда ты знаешь, девочки останутся со мной, а ты останешься единоличным владельцем квартиры и будешь счастлив со своей ненаглядной. Ты ведь этого хотел?

– Езжай, Аркадий, нам с супругой надо поговорить. Наедине, – Серега распахнул передо мной дверцу автомобиля, но я не торопилась отпускать Аркашу. Да и он, насупившись, хмуро смотрел на Сергея, и взгляд его не выражал ничего хорошего.

– Серег, тебе же сказали, Люба не… – начал Аркаша, но Серега тут же перебил его, не дав договорить.

– Люба сделает то, что я скажу, – нахально ответил он. – Сядет в машину и поедет домой. В нашу квартиру.

– По какому праву ты распоряжаешься мной? – возмутилась я. – Мне противен этот дом, я в него не вернусь.

– Вернешься, – перебил снова Серега. – Вернешься, когда узнаешь, что девочки отказались переезжать к бабушке в однокомнатную квартиру. Кстати, что с ней?

– Не твое дело! – заорала я, не обращая внимание на прохожих. – Не твое собачье дело! Не ври, что они не хотят переезжать! Это ты подговорил Настю! Подкупил игрушками или телефоном! Настя – ребенок и еще не понимает, что ты втянул ее в грязную игру! Не понимает, что ты манипулируешь ею, чтобы насолить мне!

– Настя – умная девочка и прекрасно понимает, что лучше жить в комфортной собственной комнате с игрушками, чем находиться в одной комнате с матерью, старшей сестрой и безумной бабкой, – злорадно закончил Серега. – Бабкой, которая, скорее всего, больше не встанет с постели! Ну, так что? Поедешь домой? Я оплачу дом престарелых для лежачих больных, мы вернемся домой и забудем обо всем, что было?

– Нет! – ответила я, не замечая его протянутой руки. – Будет суд. Который и решит, с кем останутся девочки. А в дом престарелых можешь отправить Леопольдовну, если хочешь.

– Суд будет на моей стороне. Он всегда благоволит к тем, у кого есть работа, деньги и связи, – разъяренно ответил Серега, захлопывая дверцу и садясь в машину. – Ну а ты смотри – не пожалей о принятом решении.

Он сел в машину и с силой надавил на газ. Машина рванула с места, оставив за собой в морозном воздухе серое ядовитое облачко.

Мы молча сели в машину Аркадия и в полном молчании доехали до маминого дома. Аркадий собрался уезжать.

– Ты уверена в том, что делаешь? – осторожно спросил он, глядя прямо на меня. – Не пожалеешь потом?..

– А кто его знает, может, и пожалею, – ответила я, пожимая плечами. – Только играть собою больше не позволю. Ведь только сейчас я осознала, что всю жизнь сидела связанной по рукам и ногам и ждала. А кто связал мне руки? Только я сама…

Квартира пахла старостью, немощью и снова одиночеством.

Я задвинула тяжелые шторы и, не раздеваясь, легла ничком на диван. В голове мелькнула мысль о несостоявшемся свидании – таксист, наверное, звонил мне миллион раз. Ну и пусть. Гори оно все синим пламенем.

Мои дочери не хотят жить со мной. Выбирая между матерью и обеспеченной жизнью, они выбрали второе.

И я вряд ли что-то смогу с этим сделать.

Забавные, конечно, ощущения… Сейчас я словно вернулась на нулевой отрезок собственной жизни – продолжаю писать свою пьесу, но уже с чистого листа. Никогда не думала, что снова вернусь сюда, в эту ветхую квартирку в Черниковке, где прошла большая часть моего детства и молодости. Ощущаю себя Золушкой, под которой карета превратилась в тыкву, а прекрасное бальное платье обернулось убогими лохмотьями. Впрочем, никаких фей-крестных, способных превращать лохмотья в стильный наряд, у меня нет. Поэтому разбитую чашку своей жизни мне придется клеить самой. Утри слезы, Любаня. И отныне рассчитывай только на себя…

Долой старые застиранные туники, пятьсот банок консервации за лето и зависимое положение служанки! Да здравствую новая я – самодостаточная, уверенная в себе, сильная женщина, зарабатывающая, а самое главное – свободная! Пожалуй, такое бедной Золушке и не снилось!