Алмаз Эрнисов – Изверги суровых 90-х (страница 8)

Сейчас она ехала как обычно на работу. Опять можно сказать по старой привычке даже (до забавного!) боялась опоздать. Потому что резко поменявшийся мир — в стране — не мог так же быстро поменять её мировоззрение и вообще её менталитет. В душе она по-прежнему оставалась всё той же девушкой-комсомолкой просто работницей привыкшей больше выполнять определённые манипуляции, нежели думать головой. А теперь? В принципе, рабочие и младший руководящий состав фабрики и без неё прекрасно были посвящены в тайны выполняемой работы и прекрасно могли бы обойтись без неё. Чего собственно и делали. А вот все самые серьёзные вопросы той же фабрики они (как соучредители или собственники) решали, конечно же, коллегиально: периодически встречаясь и совещаясь…

Татьяна Ивановна, пока белая «Волга» неслась по главному проспекту, доставляя её на работу, думала совершенно о своём. Водителя она не слушала, несмотря на то, что тот о чём-то оживлённо и деловито рассусоливал. О чём-то там: хохотал, небрежно и энергично жестикулировал руками и при всём притом весьма умело управлялся с авто. Она же на сей момент была в неимоверном состоянии релаксации… В какой-то странной даже умопомрачительной, скорее всего эйфории и при всём при этом исключительно думала (или мечтала?) только о своей семье — в особенности о детях.

Вихрем автомобиль подлетел к административному зданию. Вихрем, «водила» выскочил из автомобиля и, обежав кругом, уважительно распахнул дверцу. Татьяна Ивановна несколько вальяжно выбралась на улицу. Казалось бы, не обращая никакого внимания на то, что будет потом с той же дверцей, да и вообще с автомобилем. Когда Татьяна Ивановна оказалась уже на улице то к ней тут же неожиданно, как будто из ниоткуда выбравшись, подбежала её молоденькая секретарь Юленька (дочь одноклассницы и подружки тех лет). Она её вне сомнения не ожидала совсем тут встретить потому, как она привыкла её встречать завсегда у дверей своего кабинета, где они разлюбезно «здоровкались» после чего обычно начинался рабочий день.

А тут — на тебе!.. Вся почему-то взъерошенная какая-то, всклокоченная и явно чем-то: то ли озабоченная, то ли расстроенная и даже немного отчего-то заплаканная. Правда директриса ещё пока толком не придавала всему тому значения. Она даже мельком в первое мгновение подумала: у девочки вероятно зуб разболелся и вот она хочет, отпроситься — вылечить его. Так думала поначалу она, не отрываясь от своих текущих мечтаний. Но, так или иначе, та настойчиво подступала к ней. И то ли не умеючи как, а то ли переволновавшись тотчас отчего-то или пока ждала-ждала директора, терпела, а дождавшись — не вовремя захотела срочно в туалет. Во всяком случае, сейчас она нетерпеливо притоптывая, чего-то говорила и говорила. А директриса, тупо улыбаясь, совершенно не слушала её, а только при этом не осмысленно кивала головой. Наконец, до неё отдалённо стал доходить смысл некоторых слов, которые Юленька в сильном своём таком волнении, не умела как-то увязать между собой. Но усердно стараясь всё-таки, втискивала их как необходимую информацию. И Татьяну Ивановну как-то вдруг сначала посетило лёгкое недоумение, а потом уже совершено непонятное до сих пор, ещё никогда ранее не посещавшее её, уязвлённое собственническое ощущение.

Она уловила ключевые слова: наглые люди, бесцеремонно ведут себя, требуют вас… Любопытством это состояние не назовёшь; не назвать его и страхом. Скорее, в общем, в ней появился некий демон. Частный собственник, — который, несомненно, был теперь взбешён таким хамским поведением чужаков на его территории. И она, тут совершенно не испугавшись, а, дерзко хмыкнув, двинула всем телом вперёд. Почти ненароком оттолкнув Юленьку в сторону, понеслась к своему кабинету, как толпа при взятии «Зимнего дворца». Она ворвалась, ворвалась как ураган в помещение. Готовая, увидев беспорядки, немедленно вышвырнуть любого тут же. Но к её удивлению в помещениях было всё в порядке. Кроме того, что её ожидал вполне милый молодой человек. Сразу видно, что спортсмен: не пьющий, не курящий, элегантно облачён в прекрасный спортивный костюм «adidas» и всё… Никаких более наглецов, «бесцеремонщиков» или ещё каких-то там отвратительных личностей. Увидев её, тот с достоинством встал, но, как настоящий джентльмен, подойдя к ней, учтиво преклонил голову и совсем так скромненько и вежливо проговорил:

— Здравствуйте, Татьяна Ивановна, а мы как раз вас и ожидаем…

Татьяна Ивановна мельком оглянулась кругом, но никого больше не увидев, решила, что это просто такая манера выражаться. Конечно же, не заметив тут больше ничего предрассудительного, улыбнулась (мужчина явно ей импонировал!) и в своё время, тоже с аналогичным достоинством молвила:

— Здравствуйте, проходите…

Открывая ключом дверь кабинета, и совершенно уже успокоившись и даже несколько сконфузившись от своих предшествующих мыслей, она была чуть-чуть раздосадована той утрированной — панической! — информацией Юленьки и подумывала уже даже после сделать ей некий маленький нагоняй по этому поводу…

Четвёртая глава: Волчара

Он рос хорошим и добрым мальчиком. Его величали Славой. Вообще у него с детства было какое-то навязчивое чувство справедливости. При его физической несостоятельности, ибо мальчик рос весьма болезненным и хилым — у него почему-то тогда в детском возрасте постоянно возникали какие-нибудь проблемы со сверстниками. Вечно он с кем-то чего-то не поделит! Даже поэтому, наверное, его родителям — Сергею Никифоровичу и Марии Ильиничне — пришлось, в конце концов, отказаться от посещения Славиком детского сада. Ну, да и сами посудите какой тут садик, когда ребёнок опрометью юркал с жуткими визгами при малейшем упоминании о таковом под кровать и ни при каких обстоятельствах и уговорах не хотел, оттуда вылезать.

Волей-неволей родителям пришлось после недельного мытарства все-таки, наконец, в одно «прекрасное» утро договариваться с соседкой тётей Глашей (в то время к счастью уже пенсионеркой) о том, чтобы она присматривала за непокорным мальчишкой. Им же (то есть родителям) как и всем нормальным советским гражданам того времени необходимо было обязательно идти на работу и никуда от этого нельзя было деться. У тёти Глаши своих хлопот хватало и поэтому Слава, можно сказать, полностью был предоставлен самому себе. Она лишь приходила к нему для того, чтобы покормить и сразу же уходила. Мальчик самостоятельно в полном одиночестве развивался: лепил из пластилина всякие игрушки (танки, машинки, солдатиков и т. д. и т. п.) рисовал и фантазировал на мнимых полях боёв те или иные сюжеты — раскладывая порой целые панорамы. После, он даже поджигал эти пластилиновые танки на чугунной плите и очарованный наблюдал, как те сгорали. Так как мальчиком он был по природе своей довольно-таки осторожным и смышлёным опасности особой для квартиры он не представлял, да и родители ничего не замечали, так как он всё тщательно перед их приходом прибирал.

Позже школа, где у него опять были свои проблемы только теперь уже с одноклассниками. Должного опыта во взаимоотношениях с другими детьми у него не было: то бишь с теми же девочками, которых он ужасно стеснялся и даже до странности терялся при общении с ними (чем веселил порой весь класс!); а с теми же мальчиками вообще постоянно дело почему-то обязательно доходило до драк после уроков. Да и с преподавателями у него тоже мало чего получалось. Когда он учился ещё в первом классе, он частенько прятался под партой от излишне взволнованного внимания учителем на его шалости, чем в свою очередь снова весьма забавлял тот же класс. Будучи человеком обидчивым или чересчур остро восприимчивым ко всяким своего рода относящимся к его персоне шуточкам. И вполне может быть даже тогда с заболевавшим уже самолюбием, потому как он часто не по делу конфузился при всеобщем смехе над ним, выказывая этим полное порой отсутствие у себя элементарного чувства юмора (ну, не понимая его!). Иной раз чрезмерно реагировал на пустые мелочи. Тем, выставляя себя сызнова, не с самой симпатичной стороны и бывало ещё при этом начинал к тому же вообще ни, кстати, почему-то плакать, чем заразительно возбуждал оживлённое злорадство у присутствующих ребятишек. В общем, он всегда был субъектом насмешек и издевательств.

На третий год обучения в школе он записался в спортивную секцию классической борьбы. Куда ездил потом самостоятельно в другой конец города до трёх раз в неделю. Ему хотелось как можно быстрее стать «самым сильным», чтобы всегда уметь за себя постоять и не от кого не зависеть. Ввиду его усердия результаты не замедлили сказаться. В ближайшей скорости Слава начал выступая на все различных соревнованиях добиваться некоторых значительных успехов.

Так что впоследствии, будучи призванным или типа того уже вступив в ряды советской армии, он по сути своей был довольно-таки физически подготовлен, более того он был уже в отличной спортивной форме. Даже вдобавок ко всему был конкретно перворазрядником и подавал теперь, бесспорно, большие надежды в спорте. И если бы не семейные проблемы: развод матушки и отца, который не то чтобы уж слишком с болью отразился в юношеском сердце, но и доброго-то конечно ничего не принёс. Кроме некой нервозной суеты, которая все-таки пусть косвенно, но повлияла на его спортивную карьеру. Дело в том, что если бы он был призван в армию с прежнего места жительства, он непременно попал бы в «спортроту». А следовательно, не произошло бы того двухлетнего перерыва в его спортивной карьере, а именно этого-то самого срока оказалось вполне достаточно, чтобы он несколько охладел к единоборствам. Но так как матушка, следом за разводом не вынося ни физически, ни морально жизни вблизи с бывшим супругом в одном городе — соизволила тут же поменять место жительства, а сын не смог матушку оставить одну в чужом городе, таким образом, вынужден был переехать вместе с ней.