Альманах – Крещатик № 95 (2022) (страница 5)
Перри запустил руку в простыни и начал ей шевелить. Ведущие заслоняли его как могли. Парнишка, стоящий слева, попытался вытащить руку Перри из тоги, но Джею это совсем не понравилось, и он полез бороться, и они упали на занавес, и балка, державшая занавес, упала на них. Женщина в шёлковом платье и скелет в сюртуке подбежали к месту действия.
Канал KQED прервал трансляцию, а радиостанция KSAN включила Бетховена.
А началось всё с того, что никто не знал, где встречать Новый год. И тут, нажираясь на Рождество, сорокалетний мужик по кличке Изюм предложил поехать в Сан-Франциско, где, по случаю закрытия концертного зала Уинтерленд, выступали Grateful Dead. К вечеру 26-ого чартерный самолёт с дюжиной уважаемых людей и уймой шлюх приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Они сняли весь этаж в отеле Шератон Пэлэс, крушили мебель, бухали, жрали наркоту, трахались и ездили по коридору на мотоцикле. В общем, праздновали, как умели. Всё это продолжалось ровно два дня, пока жены с детьми не прилетели и не заставили некоторых весельчаков переехать в приличный, тихий отель «Мияко». Перри очень грустил. Трезвость была ему не к лицу.
Компашка воссоединилась в день концерта. Чёрный лимузин «Lincoln» остановился у исполинского здания, украшенного флагами с символикой Greatful Dead: на одном седой скелет играл на виолончели, на другом черепашки играли на банджо на «Станции Террапин», а на третьем скелет курил косячок и крутил золотую пластинку на среднем пальце.
У входа толпился молодняк. Многие без билетов, но с плакатами: «I NEED A MIRACLE».[2]
Барабанщик Эндрю Тейлор и Джоконда де Лиман (а точнее, транссексуал польских кровей Яцек Лимански) остались в лимузине. Остальные вышли.
Антон нахватал хот-догов у киоска и встал у входа с открытыми голубыми дверьми и красной надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИНТЕРЛЕНД». Очереди почти не было, не считая злой старухи и её трёх старых подружаек. Все четверо, кроме одной, носили очки «кошачий глаз». Самая злая, она же «главная старуха», спорила с кассиршей. Голову старухи украшал бледно-фиолетовый кок, а мочки ушей, утяжелённые мощными серьгами, висели, как у Будды. Уильям представлял себе, как старуха ходит по Тибетским горам с пледом в руках, чтобы укутать им полуголого медитирующего Гаутаму. «Худой. Лысый, – корит его старуха. – Ты когда внуков мне принесёшь, несчастье?».
– Какого чёрта тут происходит? – сказал Бил Грэм, растягивая слова по нью-йоркски. В своём синем жилете он скорее похож на прораба, чем на менеджера Grateful Dead. – Мэм, какого чёрта вы возникаете?
– Я – мама Лукаса Гринвуда, – говорила старуха.
– А я – приёмыш Джеймса Брауна, – влез в дискуссию Антон. – Предъявите документы, барышня.
– Антон. Джей, – Грэм пожал им руки. – Вы опоздали. Зато в костюмах, при параде. Молодцы.
– Ещё и какие, – сказал Антон. – Хот-дог не желаешь?
– Нет, я уже ими объелся, – Грэм побил себя по животу. – Моя сестра их сделала и раздавала бедолагам, которые ещё со вчера стоят в очереди за билетами.
– А когда мой сын будет выступать? – спросила старуха.
– Приблизительно в час ночи, – ответил Грэм, не поворачиваясь к ней.
– Через четыре часа?!
– Простите, а вы не Джей Перри? – спросила другая старуха.
– Нет, что вы, – сказал Джей. – Я его брат, Гей Лэрри.
– Гей?
– Да. Это от английского, Гейлорд. Мой прадедушка был лордом всех геев Англии. Так что…
– И вы хотите сказать, – не унималась мама Лукаса Гринвуда, – что мы должны битых четыре часа ждать, пока мой сын, звезда вечера, начнёт выступать?
– Нет, мы просто уволим остальные две группы к чертям собачьим! – крикнул Грэм. – Конечно, вам придётся ждать. Какого чёрта вы думаете…
– Мы пойдём, Билл, – сказал Антон.
Зал большой и тёмный. Сцена фиолетовая. Ряды стульев окаймляют помещение с трёх сторон. У сцены толпится народ.
Группа заиграла знакомую Уильяму мелодию. Он всё пытался её разобрать, как вдруг услышал высокое: «Аааааааааа!» от мексиканки, сидевшей рядом. Вопль пронзал слух, как копьё, но всем было всё равно. Мексиканка забила ногами и растрепала чёрные локоны.
– Para bailar la bamba! – услышал Уильям.
– Para bailar la bamba se necesita una poca de gracia!
Все вокруг танцевали, подпевали, щёлкали пальцами.
– Por ti seré! Por ti seré! Por ti seré!
Уильям топал. Кивал. Улыбался. Он был готов нырнуть в тусовку, как в большой бассейн любви.
– Слава Богу, я вас нашёл, – раздался нью-йоркский говор Билла Грэма. – Давайте за кулисы пойдём, и вы со всеми поздоровайтесь.
– Henry got pissed off and said he'd run to Mexico, – пел худой гитарист со сцены. – To see if he could come back holdin' twenty keys of gold[3].
В гримёрке было полно народу. На стенах висели постеры и фотографии. На одной из них Джими Хендрикс снимал на кинокамеру Дженис Джоплин, лежавшую на столе в провокационной позе. «Легендарное место», – подумал Уильям.
Несколько видавших виды красных диванов расположились у стены. На одном женщина кормила грудью, на другом лежала симпатичная девушка. Её голова отдыхала на коленях толстого бородатого очкарика.
– Бог ты мой, это Кит с Донной, – прошептала Жизель, восемнадцатилетняя девушка Антона. – А это Билл Кройцман.
– Который из них? – Уильям смотрел на стол с едой, у которого насыщался Перри, но сам стеснялся подойти и взять что-нибудь.
– Тот мужик с усами, – сказала Жизель. – Который с сигаретой. Ты правда их не знаешь?
– Нет. Fuck, да кто все эти люди?
– Это – The Grateful Dead.
Зашёл высокий блондин лет тридцати. В рубашке. В коричневых очках. Все девушки глядели на него, даже Олена.
«Вот таким я хочу быть, когда мне стукнет тридцать», – подумал Уильям».
– Ты должен что-то поесть, Бобби, – сказал Билл Грэм. – Тебе надо поужинать.
– Вот мой ужин, – блондин затянулся сигаретой, заметил Перри, переложил сигарету в левую руку и поздоровался.
– Бобби! – крикнул Антон. – Мой любимый психоделический ковбой!
– Энтони!
Они обнялись.
– Это – Боб Вир, – сказала Жизель. – Ты, наверное, единственный человек в Сан-Франциско, кто о нём не знает.
– Скорее всего, – Уильям улыбнулся.
Появились двое мужчин. Один худой, страшненький, усатый. Мышь с бежевым шарфом. Другой крепкий, седой, во фланелевой рубашке и в кепке-восьмиклинке. У него были большие губы и очень живая мимика.
– Это Микки Харт, слева, – подсказала Жизель. – А справа…
– Кен Кизи… – сказал Уильям. – Это ведь Кен Кизи? Т-так?
– Да. Он тебе нравится?
– Он мой любимый писатель. Его книга…
– Итак, – начал Кизи. Уильям подслушивал его разговор с Микки Хартом, – мы соединили целую гору автомобильных крыльев и между ними пропустили струны.
– Господи, зачем? – спросил Микки.
– Для прикола, – Кизи улыбнулся. – И вся конструкция движется, вот так: вэнг, вэнг, вэнг. Главное, не слишком по ней дубасить, хотя в Гром-Машине есть и перкуссия.
– Чего там только нет.
– Именно. Сзади вмонтирована бас-гитара… или что-то вроде бас-гитары. Её надо тянуть, и звучат басы. А внутри что-то вроде клавишных, но с четырьмя звукоснимателями.
– Музыкальный Франкенштейн, – сказал Микки Харт. – Джерри это понравится.
– Он может поиграть на ней, если захочет.
– А вот это вряд ли. Так ты вытащишь эту бандуру, когда мы заиграем «Ритмичных Дьяволов»?
– Yeah, – Кен улыбался так заразительно, что и Микки чему-то обрадовался. – Я залезу в неё и буду на ней играть. А! Ещё! – Кен двигал указательным пальцем. – Чак принёс свою пушку.
– Превосходно!
– Можно ему сегодня пальнуть?